Виктор ЛЕЩЕНКО: главное — не сдаваться!

БОСС-профессия | Боссы: золотой фонд нации
Текст | Юрий КУЗЬМИН
Фото | Александр ДАНИЛЮШИН

Давний друг нашего журнала генеральный директор ООО «НТЦ „Нефтегаздиагностика“» Виктор Лещенко — один из ведущих экспертов в области промышленной безопасности объектов нефтяной и газовой промышленности. Ему, выросшему в среде геологов и нефтяников, казалось бы, изначально была уготована карьера в нефтегазовой отрасли. Однако путь к своему сегодняшнему любимому делу Виктор Викторович проделал более сложный: через ядерную физику — специальность, которую он также выбрал по зову сердца. О том, как складывался его профессиональный путь, о своих «университетах» и учителях Виктор Лещенко рассказывает представителю нашего журнала.

— Виктор Викторович, вы родились в семье известного геолога-нефтяника Виктора Евтихеевича Лещенко. Насколько я знаю, отец учил вас быть мужчиной, беря с собой в геологические партии. Что вам дало участие в этих, вероятно, непростых экспедициях? Какой пример вам подавал отец, чему вы от него научились в жизни?

— Мой папа был главным человеком в моей жизни. И для меня он до сих пор во всем пример. Это был человек-глыба, и все, кто его знал, вспоминают о нем с огромным уважением. И знаете, несмотря на то что папа был очень серьезным чиновником, одним из руководителей нефтяной отрасли, он был легким в общении, позитивным, всегда улыбался.

Когда мне было 12 лет, отец первый раз взял меня в геологическую экспедицию — и это в тайгу, к медведям, на целый месяц. Конечно, я вернулся оттуда другим человеком. Понял, что такое слово, почему его надо держать. Что бывают вещи, о которых тебе могут не сказать, но тем не менее ты понимаешь, что делать нужно именно так, а не иначе, даже если тебя никто не увидит, потому что от этого может зависеть судьба всей команды.

Нам приходилось много передвигаться по воде на надувных лодках. Ходили по порогам, когда буквально от каждого движения зависит жизнь, причем не только твоя. И напомню: когда я попал в первую экспедицию, мне было 12 лет. Хорошо, мама не знала, каким был этот поход и что на самом деле там происходило!

Именно там я однажды осознал, что можно быть абсолютно счастливым, не имея практически ничего. В тайге нет не то что денег — нет горячей воды, электричества, вообще нет никакой цивилизации, а ты при этом абсолютно счастлив, потому что рядом с тобой настоящие люди, потому что сделана хорошая работа…

В экспедиции я ездил с отцом еще четыре раза. И это, конечно, сформировало меня как человека.

— А в каких краях ходили в экспедиции?

— В Республике Коми. Геологическая партия, шесть человек, три резиновых лодки — и по порогам, с верховьев…

— Коми — это же ваша родина?

— Да, я родился в Ухте. Прекрасный край, фантастические люди. Кстати, еще о том, что меня формировало: в этих местах находился «Ухталаг» (Ухтинско-Печорский исправительно-трудовой лагерь, Ухтпечлаг, УПИТЛаг — подразделение, входившее в структуру ГУЛАГа. — Ред.), печально известное место. И сколькие прошли через эти тяжелейшие испытания, оставшись тем не менее настоящими людьми! В детстве они были рядом с моей семьей, друзья моих родителей — «сидельцы», но люди с совершенно прямыми спинами, сохранившие, несмотря на все пережитое, и достоинство, и настоящую любовь к Родине, такой патриотизм, который в современном мире еще поискать надо.

— После окончания школы вы все же пошли не по стопам отца, а поступили в МАИ, хотя со временем и вернулись в нефтегазовую отрасль. Почему выбрали МАИ, а не, скажем, Губкинский институт или Геолого-разведочный?

— Геология — отдельный мир. В детстве меня всегда окружали друзья моих родителей, бородатые позитивные люди — геологи, которые с таким жаром обсуждали за рюмкой чая свои научные проблемы, как чисто теоретические, так и сугубо практические. Конечно, с одной стороны, мне это было интересно. Но с другой — с самого детства меня больше привлекали разные провода, лампочки, батарейки, в общем, «железо». Казалось бы, семья у нас была геологическая: мама — геолог, сестра — геолог, папа — геолог в квадрате. Однако авиация все это перевесила. Я, конечно, советовался с отцом, и он сказал: «Слушай, это твоя жизнь, строй ее только сам. Человеком ты можешь оставаться всегда». Кстати, сам папа изначально хотел быть капитаном дальнего плавания и, будучи золотым медалистом, поступил в питерскую мореходку, но весь их курс перевели на подводные ракетоносцы, а папа хотел посмотреть мир, и поэтому перевелся в Ленинградский горный институт. Судьба так распорядилась. И он ни разу об этом не пожалел.

И я, слава Богу, не пожалел — поступил в МАИ на факультет «Двигатели летательных аппаратов».

— В институте вы избрали одну из самых «физических» специальностей. Это было связано с увлечением физикой или с другими причинами?

— У меня всегда было очень хорошее воображение, поэтому и в школе, а в дальнейшем и в институте мне просто давались именно физика и прочие естественные и инженерные науки. Теория машин и механизмов, термодинамика, гидро-газодинамика, физика плазмы, тепловые и электромагнитные потоки — все это было мне близко. Ну и, безусловно, учителя выдающиеся.

— Потом вы достаточно долго работали в Курчатовском институте. Как прошли эти шесть лет? Чему вы там научились — в жизни и в работе? Как сработались с легендой Курчатовского института — академиком Николаем Николаевичем Пономаревым-Степным и в какой степени вы можете считать его своим учителем?

— Надо сказать, что так как у меня была специальность «Ядерные энергетические установки космических летательных аппаратов», то почти половину времени мы учились в Курчатовском институте, на его территории, и Николай Николаевич был нашим куратором. Безусловно, это один из главных учителей в моей жизни. Он поражал легкостью в общении. Сейчас ему 90 лет, но уже тогда Пономарев-Степной был легендарной личностью, а с нами общался на равных. Никакой заносчивости или пренебрежения, хотя это человек, который «сделал» первый в мире ядерный энергетический реактор для космоса — знаменитую «Ромашку». Благодаря именно ему во многом наша страна на поколение обогнала Штаты в области космических ядерных энергетических установок и двигателей. Николай Николаевич с интересом и уважением относился к любому студенту, если видел огонь в его глазах. Он стал колоссальной фигурой в мире ядерной физики, но в то же время ему было интересно мнение каждого из нас. Любую идею, которую мы ему высказывали, он с удовольствием рассматривал и спорил, как мальчишка. Он научил меня относиться к людям очень внимательно и тому, что любую, даже на первый взгляд совершенно абсурдную идею нельзя сразу отбрасывать, поскольку из таких абсурдных идей порой и рождаются новации, рождается будущее.

Хочу еще сказать о МАИ. Там нас научили учиться. Давали серьезнейшую физическую и инженерную базу и учили находить правильные пути для решения любой задачи. И мне это вскоре пригодилось. После МАИ и работы, когда я был студентом, у Пономарева-Степного я попал в термоядерную «историю»: окончив институт, я, конечно, распределился к Николаю Николаевичу, но неожиданно всех выпускников 1989 года перекинули на ТОКАМАКи, хотя ТОКАМАК — термоядерная установка и к космосу не имеет никакого отношения.

И вот я попадаю в отделение физики плазмы, на исследовательский реактор Т-15. На тот момент это был крупнейший в мире термоядерный реактор на сверхпроводниках. Уже имея достаточно серьезные разработки по космическим установкам, я, конечно, просил «отпустить» меня к Пономареву-Степному, намекая, что в институтской программе по ТОКАМАКам у нас был всего лишь ознакомительный курс, и я ничего не знаю. Меня внимательно выслушали и сказали: «Был бы ты не из МАИ, без вопросов отпустили бы, но, поскольку ты „маёвец“, не обижайся. Вы — „маёвцы“, разумеется, ничего не знаете, но зато любую задачу решите».

Т-15 — часть моей жизни. Я прожил ее с удовольствием и ушел из Курчатовского института, когда понял, что результаты тех задач и экспериментов, над которыми я работал и где добился определенных успехов, долгое время не будут востребованы — страна в то время рушилась. И уходил, конечно, с тяжелым сердцем.

— Насколько я знаю, ваш девиз: «Если обстоятельства сложились так, что ты по жизни упал, надо отжаться, встать и идти дальше». Много ли раз приходилось отжиматься и вставать? И только ли вставать или подниматься на ступеньку выше?

— Так складывалось, чему, кстати, тоже научили меня МАИ и Курчатовский институт, что все свои падения и ошибки я старался использовать как опыт, который дает мне определенные преимущества. Да, падения были, и неоднократно, и бизнес рушился, но всегда находились решения. Главное — не сдаваться.

Однако хотел бы вернуться к моим учителям. Мне всегда везло на бесконечно интересных людей, у меня в хорошем смысле получалось «коллекционирование» выдающихся личностей. Это, как я уже говорил, и академик Николай Николаевич Пономарев-Степной, и профессор Леонид Александрович Квасников, и Игорь Григорьевич Паневин, и декан нашего факультета Валентин Владимирович Рыбаков — феноменальная личность. Таких людей в моей жизни было много. Мои учителя сейчас — это член-корреспондент РАН Николай Андреевич Махутов и Геннадий Петрович Воронин1, в прошлом — заместитель министра судостроения СССР, председатель Госстандарта, а в настоящее время — президент Всероссийской организации качества. Он мой очень близкий друг и вообще весельчак, балагур, великолепный рассказчик. Оптимизм, пожалуй, главное его качество.

1 С 1977 года — в Министерстве судостроительной промышленности СССР: главный инженер, начальник главного управления, с 1986 года — заместитель министра. В 1992–1996 годах — заместитель председателя Госкомоборонпрома; в 1996–1997 годах — заместитель министра промышленности РФ, одновременно член коллегии Государственного комитета РФ по науке и технологиям. Организовывал разработку и серийное производство различных радиоэлектронных систем управления и стрельбовых систем для атомных подводных лодок и надводных кораблей ВМФ. В 1997–2001 годах — председатель Государственного комитета Российской Федерации по стандартизации, метрологии и сертификации.

Так что, возвращаясь к девизам, я бы сформулировал так: «Никогда не сдавайся! Будь оптимистом! Всегда есть выход!»

— Как в «Двух капитанах»: «Бороться и искать, найти и не сдаваться»?

— Пожалуй, что и так. Хотя мне близко и другое высказывание, пусть даже не я его придумал: «Кто сделает нашу страну прекрасной? Ты и я!»

— Почему вы все-таки вернулись в нефтегазовую отрасль?

— В свое время я был вынужден уйти из Курчатовского института. Несколько лет, примерно с 1994 по 1997 год, занимался бизнесом, причем по тем временам вполне успешно. И, знаете, странно: в Курчатовском институте царило абсолютное безденежье, а тут вдруг и бизнес пошел, и деньги появились, но… это однозначно было самое несчастливое время в моей жизни. Говорю так не для красного словца. Я каждую ночь просыпался, и выть хотелось от тоски: понимал, что не тем занимаюсь, и мою жизнь — а другой у меня ведь и не будет — трачу непонятно на что, на бессмыслицу.

И, когда мне люди, так или иначе имеющие отношение к моему отцу, предложили возглавить чисто техническую компанию, я ни секунды не сомневался, согласился. Хотя, конечно, волновался и переживал. Но я помнил, что я же «маёвец», и мне по плечу решать любые технические вопросы — гораздо проще, чем административные. Да, в тот период у меня случались времена абсолютной нищеты, однако я был молодой, задорный, у меня появилось настоящее дело, а рядом была фантастической красоты любимая женщина.

— То есть получается, что и в этом ваш отец сыграл определенную роль, пусть и косвенную?

— Конечно. И мне особенно приятно, что это была пусть и не геология, но все-таки область, близкая к нефтяной промышленности. При этом я никогда не козырял своей фамилией, даже иногда пытался ее скрывать, поскольку очень хотел добиться всего сам, а не «выехать» только на его имени.

— Кто для вас ваши сотрудники: подчиненные, единомышленники, соратники?

— Сотрудники-соратники, пожалуй, самое правильное определение. Бывают, конечно, сложности, бывают конфликты, но нужно помнить, что на работе мы проводим бóльшую часть своей жизни, и поэтому к ней надо относиться как к своей судьбе, как к неотъемлемой части собственной жизни. Нельзя воспринимать работу как обязательную повинность, которую мы вынуждены отбывать, и напрочь забывать обо всем, что с ней связано, как только заканчивается рабочее время. И вот за долгие годы нам удалось прийти к такой, можно сказать, философской матрице: каждая минута на работе — это часть нашей жизни, и давайте сделаем все, чтобы тут было комфортно, чтобы мы понимали, что делаем нужное и важное дело, что мы делаем все правильно, что мы уважаем свое дело и уважаем друг друга.

— Что вы вкладываете в понятие «патриотизм»? Любовь к Родине или настрой на необходимость конструктивных изменений?

— Любовь к Родине. А как можно по-другому относиться к Родине? Это моя земля, я здесь родился, и вся моя жизнь прошла здесь. Я побывал практически везде на этой планете, посетил огромное количество стран, и не как турист. Я видел, как живут люди — везде примерно одинаково: кто-то побогаче, кто-то победнее. И мы, конечно, живем в одной из лучших и прекрасных стран мира! Все, что было в нашей истории, уж точно не хуже, чем у других, а мерзостей и скотства у других — тех, кого сейчас ставят примерами для подражания, — пожалуй, и больше. Мы одна из самых совестливых наций! Я говорю не только о русских, а обо всех народах, населяющих нашу великую страну.

— Почему же тогда все так хотят размежеваться? Сейчас вот даже украинцы уже чужие…

— Ну, во-первых, не все. А во-вторых, скорее, нас хотят и стараются размежевать.

А поссорить очень просто. Вот пример: совершенно незнакомый человек начинает говорить гадости про вашего лучшего друга. Один раз вы его пошлете, второй, но, если вам со всех сторон будут говорить, что он такой-сякой, в вас посеют зерно сомнения. Ведь «все говорят», а там, глядишь, и появится трещина в ваших с другом отношениях. Если отовсюду, изо всех газет, со всех телеэкранов несется: «Все, во что вы верили, — это неправда, вас не освобождали, а всегда только угнетали эти никчемные пьяницы, и здесь обидели, и там оккупировали. Счастье лишь там, где зеленые бумажки».

И делается все это умно, цинично мастерами своего дела. Работают колоссальные пропагандистские машины. Так что поссорить друга с другом, брата с братом достаточно просто. Придумывай, коверкай историю, ври, делай исподтишка. А обидеться еще проще — энергии-то вам на это особой затрачивать не нужно.

— В продолжение вопроса: тема этого номера журнала — Крым. Скажите несколько слов о своем видении ситуации с Крымом.

— Крым — это исконно российская земля. Почему-то никто не вспоминает, как неправедно оторвали от России Крым, как в 1954 году это сделали с многочисленными нарушениями, ни у кого не спрашивая. Конечно, можно понять и наших братьев украинцев: для них теперь это весьма болезненно. Но они же не возмущаются, что тогда, в 1954 году, когда Крым им передавали, их согласия даже не спросили. И как русский Донбасс передали, тоже никто не возмущается, и еще огромные территории…

А ведь, если помните, накануне развала нашей великой страны у нас был референдум, и большинство населения проголосовало за сохранение Советского Союза. Сейчас об этом стараются не вспоминать.

Кстати, крымчан не спросили: ни в 1954 году, ни после распада СССР, когда там тоже прошел референдум и Крым проголосовал за присоединение к России, просто отняли эту территорию у России — и все. И что, эти 23 года после распада Советского Союза крымчане были украинцами? Всему этому еще предстоит дать оценку. Сегодня крымчане — россияне, они абсолютно органично влились в семью народов Российской Федерации. Вот у меня произошел случай: буквально сразу после крымских событий за рубежом мы встретились с крымчанами. Их было четыре человека, все взрослые и умудренные опытом люди, и они на шутливое: «Привет, хохлы!», с гордостью достали по красной паспортине и заявили: «Нет, фигушки, мы россияне». Так что Крым — российский, теперь он по праву вернулся в нашу «гавань».

— И о досуге: я знаю, вы любите путешествовать. Где предпочитаете: по России, за границей, на севере, на юге? Вы же, кстати, и по работе непрерывно путешествуете…

— Ну вот как можно не любить такую работу, которая дает фантастическую возможность путешествовать по всему миру! Я был более чем в 50 странах. Мне нравятся новые места, но люблю возвращаться и туда, где уже бывал.

А Россия… Это же феноменальная страна! Десяти жизней не хватит, чтобы только по России проехать. Не могу сказать, что где-то лучше, где-то хуже, хотя все-таки мне нравятся «севера»: тундра, тайга. Тянет туда, видимо, с рождения. У нас абсолютно фантастические места: и на Сахалине, и на Дальнем Востоке, и в Западной Сибири, а еще мне нравятся Калининград, Астрахань. Много чего есть в России. Однако предпочтение я все же отдаю новым местам, где пока не бывал. Так что, видимо, еще не наигрался, не насмотрелся (улыбается). Б