Босс №04 2015 г.

Руслан ГРИНБЕРГ: нет никакой альтернативы мощным государственным инвестициям

26Рубрика | От первого лица

Текст | Николай КОЧЕЛЯГИН

Фото | Институт экономики РАН

Директор Института экономики РАН, член-корреспондент РАН, доктор экономических наук, профессор Руслан Гринберг известен как ученый, во многих вопросах оппонирующий «официальному» экономическому курсу. Нашему журналу он рассказал о своем видении кризиса и антикризисной политики.

— Руслан Семенович, кризис продолжается, однако никаких серьезных мер по борьбе с ним еще не предпринято. С чем связана нерешительность правительства?

— Ну, во-первых, я должен сказать, что все, что произошло, произошло неожиданно. Главная проблема в том, что надо действовать одновременно и краткосрочно, и долгосрочно. В краткосрочном плане нужно как-то выстоять против этой комбинации рецессии, санкций и девальвации.

Мы вступаем в очень неприятную фазу, которую можно назвать стагфляцией, а может быть, даже ретрофляцией, то есть это не стагнация с инфляцией, а рецессия (падение ВВП) с инфляцией. Самая критическая фаза еще впереди: наверное, цены будут расти, реальные доходы — снижаться, и встает вопрос о соотношении сил управляющих и управляемых. Очень вероятно, что придется вводить компенсации на обесценивающие доходы или даже субсидировать цены на социально значимые продукты, то есть поддерживать их на искусственно низком уровне.

Все когда-то кончается, в том числе и тучные годы. Возникает вопрос: а что надо делать? Ведь о нерешительности можно говорить, когда понятно, на что нужно решаться, но на это не решаются из-за боязни социальных взрывов и т.д. Реформы у нас всегда носят непопулярный характер, и население к этому привыкло.

Однако сейчас вообще непонятна стратегия, ее пока не видно. Заметны только тактические шаги, и антикризисный план содержит исключительно их. К тому же речь в ней идет о принципе «всем сестрам по серьгам», то есть главная задача — удержать социальную стабильность и дожидаться отскока мировой цены на нефть, а стало быть, и закрепления рубля на новом «равновесном» уровне.

Предположим, даже если этот отскок произойдет, начнется рост, возникнет какая-то стабильность. Ну а что дальше? Мы опять обречены на восстановление той инерционной линии развития? Вернее, существования, потому что про развитие говорить трудно.

— Как создать новую модель развития?

— Сегодня вроде бы ставится задача уйти от сырьевой модели, перейти к инновационной, однако эта мантра звучит давно. Вопрос в том, как этого добиться.

Существуют две школы мышления. Пер­вая, влиятельная школа, которую представляют и министры, и председатель Центрального банка, и премьер-министр, и вице-премьеры. Они по-прежнему полагают, что необходимо каким-то образом раскрепощать бизнес, перестать его «кошмарить», хотя в реальности зачастую действуют наоборот, в панике нажимая и на газ, и на тормоз.

Но даже если бы этого не было, все равно подобный подход кажется очень странным. Во время кризиса главное, чтобы у людей имелась работа, чтобы они зарабатывали деньги и тратили их в магазинах, а магазины сигнализировали бы производству, что нужно производить. Вроде бы все это просто, и в странах со зрелой диверсифицированной экономикой так оно и происходит: quantitative easing (количественное смягчение), увеличение ликвидности — все это более или менее работает.

У нас другая экономика. Скороспелая открытость страны внешнему рынку в условиях ее тотальной зависимости от капризов нефтяного рынка ведет к тому, что национальная валюта периодически попадает в зону сильной турбулентности. И это способствует тому, что «ненавистный» доллар является неизменным и чуть ли не единственным средством поддержания устойчивости всех наших доходов, платежей и расчетов. Поэтому сейчас, когда будущее особенно туманно, очень вероятно, что вся новая ликвидность пойдет в доллар. В этом специфика отечественной экономики.

Вторая школа мышления, к которой отношусь и я, исходит из того, что в такие кризисные времена нет никакой альтернативы мощным государственным инвестициям. Неважно через что: через банки развития или через отказ от рестриктивной денежной политики, либо через увеличение дефицита бюджета.

Пресловутые ГЧП имеют большое значение, особенно во время кризиса. Когда государство определяет цели, задачи, создает проекты, тщательно их отбирает и делает «вкусными» для софинансирования частным бизнесом, тогда начинается оживление экономики через мегапроекты, инфраструктурные проекты, жилищное строительство и т.д. Вот на это, похоже, и нет решимости.

По-моему, такой подход министрам не нравится и философски. Им нравится предпринимать все то, что делалось раньше. Поэтому и идут разговоры о том, что надо перестать «кошмарить» малый и средний бизнес, улучшать инвестклимат и т.п. Это все хорошо.

Но, во-первых, что мешало этим заняться раньше? А во-вторых, проблема намного глубже. Наш малый бизнес действительно развит только там, где он приносит доход, а в другие сектора он просто не идет. Потому что для людей с деньгами (их не более 20%) у нас есть импорт, а другие люди особого значения не имеют как носители покупательной способности. В основном они живут от «получки до получки», и получки небольшой. В результате у малого и среднего бизнеса нет перспектив сбыта своих услуг и продукции. Причем сбыт отсутствует даже в некризисные времена.

И, если говорить о решительности, нужно сначала поменять цели. Решительно изменить парадигму экономической политики. Облегчить все то, что дает людям работу, все те деньги, которые идут на инвестиции, вообще освободить от всяческих налогов. Однако наша страна особая, и все всего боятся. У нас боятся отменить эти налоги, поскольку думают, что после этого вся страна начнет жульничать. В этом тоже есть доля правды.

Мне нравится такое высказывание: вы можете выбрать — что-то делать или что-то не делать. И если вы делаете, то в результате вы либо добьетесь того, чего хотели, либо не добьетесь. Но, если вы отказываетесь «делать», у вас остается лишь один вариант.

Вывод: надо тратить деньги, но необходимо при этом заниматься черновой работой, следить, куда идут деньги, и делать многое другое… Возникнет очень много разных проблем, однако нет альтернативы мощным государственным инвестициям. Требуются целенаправленные инвестиции, жесткие приоритеты распределения средств. Нужно прекратить финансирование многочисленных целевых программ. Они чаще всего не достигают цели. Они поддерживают социальную стабильность, но не более того.

Главный вопрос — вопрос развития. Здесь многое зависит от внешнего фона. Геополитика сильно вредит любой модернизации, тем более что модернизация всегда связана с приобретением западных ноу-хау. В этой ситуации надо действовать комплексно: с одной стороны — политическое урегулирование украинского конфликта в интересах отмены взаимных санкций, с другой — смена парадигмы философии экономической политики.

— Почему власть не готова «что-то делать»?

— Мне кажется, объяснение здесь простое: боязнь потерять контроль. Боязнь того, что сократится сбор налогов, боязнь увеличивать дефицит бюджета, боязнь тратить деньги, валютные резервы. Это такая психологическая травма еще с 1998 года.

Даже в спокойные времена накопительство к добру не ведет, а уж в турбулентные и даже супертурбулентные, как сегодня, тем более. Пока, правда, в социальном плане ощущается какая-то стабильность, думаю, у нас не будет никакого громадного социального взрыва. Ясно, что правящий дом в состоянии затушить пожар: и ограничительными мерами, и задабриванием, на все это есть средства.

— Может ли Кремль пойти на смену правительства, чтобы смягчить возможное социальное недовольство и начать действовать эффективнее? Предпосылки к смене правительства вроде бы есть, однако насколько это реально?

— Я не думаю, что это реально. Наш президент не любит отказываться от услуг людей, которых он долго знает, которые верой и правдой ему служат, неважно, насколько они профессиональны, смелы и решительны. Похоже, что и здесь сохранится инерционный подход. Какие-то отдельные проекты будут формироваться и финансироваться, но я боюсь, что сама идеология экономической политики не изменится.

— Чиновники высшего звена из года в год говорят о хороших показателях экономики, низкой безработице, больших резервах и т.п. С чем связана такая разница восприятия жизни?

— Действительно, если сравнить безработицу в России и в Европе, то у нас ситуация лучше в несколько раз, однако у нас просто сумасшедшая скрытая безработица, здесь не принято людей увольнять. Когда они увольняются окончательно и приходят на биржу труда, им там в результате тщательного анализа их кредитной истории назначают пособие в 2500–3500 рублей и советуют ни в чем себе не отказывать.

Такая же ситуация со статистикой по инфляции. В России 50–60% денег в семейном бюджете тратится на еду, а еда увеличивается в цене не на 12% (официальные показатели инфляции), а минимум на 25–30%. Остальные деньги идут на оплату ЖКХ и лекарства, цены на которые растут так же быстро, как на все остальное.

— Что можно было бы сделать в краткосрочном плане для борьбы с кризисом? Вы часто говорите о необходимости валютного регулирования.

— Да, я по-прежнему считаю: это большая ошибка, что мы очень быстро открыли свой валютный рынок, отменили валютные ограничения, произошел отказ от обязательной валютной выручки, от лицензирования капитальных операций… Все это ненормально для страны, внешняя торговля которой связана исключительно с двумя-тремя товарами, на стоимость которых вы не влияете. Ничего бы страшного не произошло, если бы мы ввели валютные ограничения по разным направлениям.

Но мешает неизменная преданность принципам так называемого свободного рынка. И ведь, как бы банально это ни звучало, действительно неважно, какого цвета кошка, главное, чтобы она ловила мышей. А они хотят, чтобы кошка была белого цвета — и все, и неважно, что она не ловит мышей.

— Помимо валютного регулирования какие меры могли бы предпринять власти, для того чтобы унять кризис?

— Я думаю, что очень важны инвестиции в рабочие места. Сегодня многие из них находятся под угрозой. И нужно затевать новые производства. Жилищное строительство могло бы стать мощным драйвером экономического оживления. Надо субсидировать все это, в том числе и ипотеку. Ну и инфраструктурные проекты тоже. Потом требуются инвентаризация всего нашего научно-технического потенциала и необходимость разобраться, что еще можно повысить до уровня международной конкурентоспособности, а что нельзя.

Вообще нужна комплексная программа научно-технического прогресса, как та, что существовала в середине 1980-х годов. Однако программа должна быть индикативной. Она не должна быть административно-принудительной, как в прошлом. Словом, ее содержание — планы-стимулы, а не планы-приказы. Это все еще возможно, в том числе и в сотрудничестве с государствами постсоветского пространства, которые не хотят подчиняться России, но страдают от примитивизации структуры экономики, как, впрочем, и Россия. Мы могли бы предложить им проекты на равноправной основе в интересах взаимной выгоды.

— Если смягчатся санкции, вырастут цены на нефть, это спасет ситуацию?

— Отчасти это может даже стать медвежьей услугой. Я не являюсь сторонником позиции, что дорогая нефть — это проклятие (так думают многие люди, называющие себя либералами). Вот сейчас нефть грохнулась, и что дальше? Это не проклятие. Мы могли бы задействовать примерно триллион долларов за тучные нулевые годы, чтобы изменить структуру экономики по разным каналам. Но какая-то правота в таком подходе все же есть: когда жизнь опять налаживается, снова можно решать социальные вопросы, ничего не меняя в структуре экономики.

Экономика начнет расти за счет дороговизны нефти. И что, вновь до следующего раза будем ждать? Кто-то наладит дешевое производство электромобилей, и нефть уже не потребуется. Что тогда?

Сейчас нам нужно не только импортозамещение, но, может быть, даже экспортозамещение, чтобы нефть и газ заменить в вывозе на продукцию с добавленной стоимостью. Однако это легко сказать. В современном мире действует принцип «продать или умереть», ведь он переполнен товарами. Уйти с рынка легко, а вернуться очень трудно.

Яркий пример — наши гражданские широко­фюзеляжные самолеты. Были в мире две державы, которые их производили: СССР и США, теперь опять две державы: США и Европейский союз. Мы куда-то пропали, хотя вполне могли бы конкурировать, добившись улучшения качества двигателей.

С грязной водой советской власти мы выплеснули целый ряд очень симпатичных детей.

Сегодня мы еще вполне в состоянии предложить некоторые эффективные бренды международного уровня. Это очень трудно, но другого выхода у нас нет.

— Вы считаете, что нужно искать выход в высоких технологиях?

— Думаю, что это сложно, однако кое-что можно сделать. Можно осуществить это с помощью международной кооперации, но при условии эффективного долгосрочного политического урегулирования в Донбассе. И тогда появится шанс что-то сделать в сотрудничестве с Евросоюзом прежде всего. Б