Игорь БУТМАН: джазовая музыка может привлечь любого

Текст | Анастасия САЛОМЕЕВА

 Фото | из архива Igor Butman Music Group

Один из лучших современных саксофонистов, талантливый продюсер, благодаря которому Россия познакомилась с лучшими джазовыми исполнителями мира, основатель и владелец единственного в нашей стране джазового лейбла и глава самых известных джазовых клубов в Москве — о любимом искусстве, творчестве и бизнесе и о том, в чем остро нуждается наше музыкальное сообщество.

— Игорь Михайлович, свой 50-летний юбилей в конце октября прошлого года вы отметили грандиозным концертом в Государственном Кремлевском дворце. Шоу, в котором приняли участие звезды мирового джаза, пресса назвала одним из самых ярких джазовых событий российской культурной жизни. А у вас, виновника торжества, какие чувства вызвало это мероприятие?

 

— Конечно радость, ведь на этот концерт приехали мои друзья, и они выступали в Кремле. Еще было чувство творческой неудовлетворенности — я до сих пор переживаю, что где-то можно было сыграть лучше, где-то сделать по-другому. Ну, ничего, этот опыт надо запомнить и использовать в будущем.

— На следующем юбилейном концерте?

 

— Может быть. Знаете, мне было очень приятно, когда один американский пианист, выступавший в Кремле вместе с Натали Коул, под впечатлением от масштаба мероприятия, сказал мне после концерта: «Старик, я очень хочу приехать на твое 60-летие!» Надеюсь, что мы придумаем что-нибудь интересное и до этой даты!

— Со своей будущей профессией вы, наверное, определились, еще учась в детской музыкальной школе?

 

— В первых классах музыкальной школы я об этом не задумывался, понимание пришло потом — когда у меня что-то стало получаться. Окончательно я определился в третьем классе музыкальной школы и восьмом классе общеобразовательной — тогда нужно было решать, что делать дальше: идти в девятый-десятый класс или поступать в музыкальное училище и заниматься музыкой уже серьезно. Музыка мне нравилась, ничем другим я особенно не увлекался, так что выбор был сделан.

— А как же хоккей, который вы всегда любили? В юности вы ведь выступали за юношескую сборную «СКА Ленинград»…

 

— Да, я занимался хоккеем. Получалось довольно неплохо. Но свое будущее с хоккеем не связывал, понимая, что хорошего ученика и классного игрока команды мастеров в хоккее разделяет очень большой и тяжелый путь. Хотя, наверное, если бы в хоккее дела у меня шли лучше, чем в музыке, я мог бы остановиться на нем.

— А джаз вы выбрали уже в музыкальном училище?

 

— Да, когда взял саксофон. Кларнет, на котором я играл в музыкальной школе, вместе с классической музыкой был отправлен на свалку истории.

— Не жалели, что расстались с кларнетом?

 

— Тогда нет, а сейчас не то чтобы жалею, но считаю, что не стоило от него совсем отказываться. Надо было оставить и кларнет и саксофон. Кстати, недавно я снова начал заниматься на кларнете — Сергей Мазаев подарил мне очень хороший инструмент. Играть на кларнете мне очень нравится, хотя я понимаю, что многое, к сожалению, уже потеряно.

— Классическая музыка в отличие от кларнета, к счастью, надолго не ушла из вашей жизни.

 

— Да, с классической музыкой я не расстался. Как вы знаете, мы ее часто играем.

Но в юности классическая музыка ассоциировалась у меня с той жизнью, которая нас тогда окружала, и с диктатом взрослых, от которого очень хотелось освободиться. А в джазе была свобода, даже не политическая, хотя и политическая тоже, а свобода вообще — от родителей, от учителей, от догматизма. В джазе ты мог делать все что хочешь, и всем это нравилось!

— В 1987 году вы уехали в США. Изменила ли Америка, родина джаза, ваше представление об этом музыкальном направлении? Вы не открыли там джаз заново?

 

— Америка многому меня научила, но как раз о джазе я там ничего нового не узнал.

Я уехал в возрасте 25 лет и к этому времени уже неплохо знал джаз и его историю. В музыкальном училище имени Мусоргского у меня был замечательный педагог — великий музыкант Геннадий Гольштейн. Я успел поработать в трех лучших джазовых коллективах страны: ансамбле Давида Голощёкина, оркестре Олега Лундстрема и у Николая Левиновского в «Аллегро». Я читал самиздатовские книги о джазе в переводе Юрия Верменича, историю советского джаза Владимира Фейертага, слушал джазовые концерты на «Голосе Америки». У меня было приличное собрание виниловых дисков — с каким-то непонятным усердием я тратил на них все свои деньги. А кроме того, очень многое о советском джазе и наших великих исполнителях я узнал разговаривая с музыкантами, а самыми лучшими и самыми интересными из этих историй были те, что рассказывались на гастролях.

Правда, Америка развеяла несколько мифов о джазе, которые бытовали тогда в Советском Союзе. Например, у нас считалось, что все американцы хорошо играют джаз. И когда о человеке говорили: «Он играет как штатник!» или «Фирменный человек!» — это было высшей похвалой. Но оказалось, что в США живут такие же люди, как мы. Я играл и с выдающимися американскими музыкантами, и с плохими, и с совсем слабыми — некоторым мне даже приходилось показывать аккорды.

— А почему вы эмигрировали?

 

— Во-первых, потому что не видел здесь для себя никакой перспективы как для музыканта. Ансамбль «Аллегро», лучший джазовый коллектив СССР, был пиком моей карьеры. Но хотелось идти дальше, а куда идти, было непонятно. Делать свой ансамбль? А возьмет ли его «Москонцерт», или «Ленконцерт»?

Во-вторых, я не мог больше строить социализм в отдельно взятой стране. Что Брежнев, что Андропов, что Черненко, что Горбачев — все одно и то же. Еды становилось все меньше, продукты и товары первой необходимости превращались в дефицит, за всем были очереди. Много было всяких глупых ограничений. Например, вместе с «Аллегро» меня выпустили на гастроли в ГДР, а спустя неделю после нашего возвращения не разрешили поехать с ансамблем в Югославию. Смысла бороться с этим я не видел, музыка была важнее и интересней. Да и зачем бороться, когда можно просто уехать из страны?

— Страха, что не найдете в Америке работу, вы не испытывали?

 

— А какой мог быть страх? Я молодой и здоровый человек — что, не нашел бы себе дела? В крайнем случае, если бы не смог устроиться там музыкантом, можно было и вернуться — проиграл так проиграл, что поделать! Я же не сжигал за собой мосты и не бросался советским паспортом.

— В США вы поступили в знаменитый Музыкальный колледж Беркли. Зачем? Ведь к этому времени за вашими плечами уже было прекрасное музыкальное образование, полученное в училище имени Мусоргского.

 

— Прекрасным это образованием назвать трудно. Если бы в музыкальном училище имени Мусоргского действительно давали прекрасное образование, то выпуск хороших музыкантов там был бы поставлен на поток. Вот вы знаете много его выпускников, которых можно было бы назвать выдающимися музыкантами? Я нет.

Ну, давайте посмотрим. У Гольштейна учился замечательный саксофонист Дмитрий Баевский, живущий сегодня в Нью-Йорке, правда, я точно не знаю, окончил он в итоге училище или нет. Джазовый факультет училища окончил знаменитый гитарист Андрей Рябов. Там же учился прекрасный контрабасист Дмитрий Колесник. Еще один известный джазовый музыкант, выпускник училища имени Мусоргского — Евгений Маслов, когда-то игравший вместе со мной, а потом уехавший в Америку. Вот, пожалуй, и все. Как видите, не так уж много имен. Причем все эти люди учились самостоятельно, вне зависимости от училища — если человек хотел играть джаз и был готов ради этого много работать, он становился джазовым музыкантом. И я не припомню, что после этих музыкантов из училища выходили яркие выпускники. Конечно, со временем они появятся, талантливая молодежь в училище есть, но опять же это будут единицы.

Почему я поступил в Беркли? А какой джазовый музыкант не хотел бы учиться в этом колледже? К счастью, мне удалось получить в Беркли полную стипендию, что дало мне возможность заниматься только музыкой, не отвлекаясь на другие вещи.

Учиться в Беркли было чрезвычайно интересно и полезно. Это был колоссальный опыт. Многие вещи, которые я там узнал, стали для меня откровением. И, конечно, очень важным было общение с музыкантами — и с педагогами колледжа, и с сокурсниками, многие из которых сегодня звезды. Это и Шеймус Блэйк, и Дайана Кролл, и Ингрид Дженсон, и Рейчел Зи, и пришедший к нам совсем юным Джефф Кизер, поражавший всех игрой на фортепиано, и еще один 17-летний вундеркинд — трубач Рой Харгроув, вместе с которым мы играли в лучшем ансамбле Беркли под руководством Фила Уилсона. Да всех и не перечислить!

— Вы неоднократно выступали с легендарными джазовыми музыкантами — Уинтоном Марсалисом, Гэри Бёртоном, Дэйвом Брубеком, Гровером Уошингтоном и многими другими. Это было полезно?

 

— Это неоценимый опыт! Когда выступаешь с музыкантом высочайшего класса, играющим с поразительной легкостью, не можешь отделаться от мысли: «Как же он это делает? Почему у него так получается?» — ответ прост: в первую очередь это потрясающий талант плюс колоссальная концентрация, бесконечная работоспособность и огромное трудолюбие. Эти люди полностью отдаются своей работе. К такому нужно стремиться!

— Почему вы, получив признание на американской джазовой сцене, в середине 90-х вернулись в Россию?

 

— В первый раз я приехал в Россию спустя пять лет после эмиграции — в 1992 году меня пригласили выступить на международном джазовом фестивале в Москве. После этого стал ездить сюда довольно часто: участвовал в фестивалях, ездил с концертами, привозил сюда американских музыкантов. Я всегда любил играть для российской публики, на мой взгляд, одной из самых лучших в мире. Приятно было чем-то поразить и порадовать наших зрителей, в отличие от американцев не избалованных большим количеством хороших джазовых исполнителей.

А потом я встретил здесь замечательную девушку Оксану, стал за ней ухаживать, мы поженились. После свадьбы хотели уехать в Америку, но жене не дали визу. Так мы остались в России. Первое время я ездил работать в Америку, но потом понял, что это неправильно — нужно было быть либо там, либо здесь. Болтаться между двумя странами трудно, и здесь и там есть какие-то связи, завязки, поддерживать которые на расстоянии очень трудно. Возможность выехать в Америку всей семьей нам представилась спустя два года. Но мы, подумав, решили остаться в России: в США опять бы пришлось начинать сначала, а здесь все уже было налажено.

— Насколько велик сегодня в России интерес к джазу?

 

— Могу сказать, что такой интерес есть. Потому что сегодня в России звучит много хорошей джазовой музыки, потому что сюда приезжают интересные зарубежные исполнители.

— Мне кажется, у нас в стране джаз любит в первую очередь интеллектуальная публика, в Америке, наверное, у джаза более широкий круг поклонников?

 

— Не могу с этим согласиться. В Америке джаз — это шоу-индустрия, где все поставлено на очень широкую ногу. Если публика знает какого-то исполнителя, она на него идет.

А вообще в США живут такие же люди, как мы. Там, как и здесь, я встречал людей и глупых, и непонимающих, и банальных, и простых как сапог. А есть люди очень культурные, интеллигентные, образованные. Таких людей, с хорошими и умными лицами, очень много среди тех, кто ходит на джаз. И так во всех странах.

— Но, наверно, на джазовые концерты в России все-таки ходит больше людей среднего и старшего возраста, а молодежи мало?

 

— Напротив, по моим наблюдениям, у нас самая молодая публика в мире. По крайней мере на концертах, где я играю, молодежи много. И меня это очень радует. Хотя, конечно, основной процент зрителей, сидящих на джазовых концертах, это люди старше 30 лет.

Вообще, я уверен, что джазовая музыка может привлечь любого и понравиться каждому человеку.

— Сегодня в вашей жизни есть не только музыка, но и свой джазовый клуб и звукозаписывающий джазовый лейбл Butman Music. Бизнес не отвлекает вас от творчества?

 

— Да нет. Много лет назад, когда я открывал в Москве свой первый джаз-клуб, Le Club, жена мне сказала: «Ну вот, теперь будешь пропадать там день и ночь, и заниматься только клубом!» Я дал ей обещание, что такого не будет.

— Удалось его сдержать?

 

— Да. И это помогло мне не отвлекаться от творческого процесса. Я занимаюсь саксофоном, теперь, как уже говорил, снова взял в руки кларнет, играю на нем часа два в день. Единственное, никак не могу заставить себя сесть и серьезно заняться композиторством, но здесь только моя вина — никак не удается сконцентрироваться, и телевизор отвлекает меня от этого гораздо больше, чем бизнес.

Честно говоря, сегодня я не ставлю джаз-клубу задачу быть сверхприбыльным. Главное — это найти правильных людей, которым можно доверять, они будут выполнять ту работу, которая необходима для того, чтобы клуб существовал. Конечно, можно задаться целью превратить клуб в супердоходное место, но тогда мне придется всем заниматься самому: проводить здесь круглые сутки, искать, пробовать, вкладывать, за всем следить. И придется отказаться от творчества, а я этого не хочу.

Что же касается Butman Music, то с ним складывается похожая ситуация. Я не рассматриваю свой звукозаписывающий лейбл как средство для получения прибыли, скорее это мой рупор, рекламный ресурс. Да, мы записываем свои музыкальные произведения, выпускаем их на дисках, продаем, но никаких сверхдоходов от этого не имеем. Основные средства мы зарабатываем на концертной деятельности. Еще есть финансовая поддержка спонсоров. Все эти деньги мы вкладываем в лейбл, в клуб, в гонорары музыкантам, в зарплаты сотрудников нашей организации.

— А вообще джаз-клуб в России может быть сверхприбыльным?

 

— Конечно, как любой клуб или ресторан. Только, чтобы это сделать, нужно учесть много нюансов и приложить огромные усилия.

— Le Club, где вы когда-то были арт-директором, был первым успешным джазовым клубом в Москве. Как у вас получилось преуспеть там, где потерпели неудачу многие до вас?

 

— Наверное, у людей не было представления о том, что такое настоящий джазовый клуб, отсутствовали соответствующая подготовка, опыт — мы же все по книжкам учились. В Le Club я ничего нового не изобрел, просто применил то, что хорошо узнал в Америке. Я долго жил в США и изучил, как работают там джаз-клубы, причем видел это с двух сторон — и как музыкант, выступающий в этих клубах, и как любитель джаза, часто посещающий такие места.

Еще нужна была политическая воля. Если бы мой партнер, владелец ресторана Le Club, был менее мягким человеком, а я менее жестким, у нас, наверное, ничего бы не вышло. Когда мой партнер сделал мне предложение открыть джазовый клуб, я поставил ему условие: джаз будет звучать каждый день. Так не было принято в московских джаз-клубах — в лучшем случае джаз там играли два-три раза в неделю, а выступления начинались часов в 10—11 вечера. Мой партнер, поколебавшись, согласился.

Тогда никто не верил, что подобное заведение способно приносить доход, но у нас получилось. Мы впервые в Москве попробовали ввести дорогие билеты на концерты, впервые начали привозить сюда зарубежных музыкантов, которые выступали в нашем клубе несколько дней, стали проводить тематические концерты. У нас появился солидный спонсор — компания Philip Morris.

Но, конечно, все это было не без проблем — к успеху мы шли через споры и ссоры. Например, мне пришлось долго объяснять коллегам, что в джазовом клубе самое главное — это джазовая музыка, ради которой сюда приходят люди. Ресторан — это уже вторично, что вовсе не означает, что он должен быть заброшен. Просто в ресторане джазового клуба нет места высокой кухне — пусть посетители получат хорошую еду, не разбираясь долго в меню. Все должно быть вкусно и быстро. Скажем, в престижном нью-йоркском Dizzy’s Club Coca-Cola или в легендарном Blue Note еду подают молниеносно — такая задача стоит перед кухней и официантами.

Много споров было из-за обслуживания. Меня, допустим, очень возмущала такая ситуация: во время концерта официант, стоя перед людьми за столиком, разливает по бокалам воду. Я считал, что он должен просто поставить на столик бутылку с водой и уйти, чтобы не мешать гостям. Директор клуба со мной спорил, говорил, что таков этикет и таковы правила ресторанного обслуживания. Я не соглашался до тех пор, пока однажды сам не присел на концерте за столик своих знакомых, а когда официантка принесла нам воду, попросил ее оставить бутылку. Друзья сразу же мне заметили: «А почему она за нами не ухаживает? Мы же в ресторане!» Как видите, тут я столкнулся с чисто российскими условностями: наши люди считают, что раз пришли в ресторан, то должны получить сервис на высшем уровне.

К сожалению, в Le Club мы не успели ввести норму, по которой работают американские джазовые клубы. Там посетители приходят в джаз-клуб не на целый вечер, как у нас, а часа на два — на один концерт. Выступления музыкантов идут по сеансам — в будни это, допустим, сеансы в 7 и в 9 часов, а в пятницу и субботу еще и в 11. Один концерт заканчивается, начинается другой — и публика за столиками меняется.

— В конце февраля в Москве прошел XII международный фестиваль «Триумф джаза». Что побудило вас 11 лет назад стать организатором этого мероприятия?

 

— Давным-давно, в 1997 и 1998 годах, я был продюсером и организатором Независимых джазовых фестивалей в Москве. Потом был небольшой перерыв, а затем я на хоккейной площадке познакомился Игорем Шабдурасуловым, возглавлявшим тогда фонд «Триумф». Мы подружились, и однажды Игорь предложил провести в Москве джазовый фестиваль, а я его идею поддержал.

Первый фестиваль, названный нами «Триумф джаза», состоялся в 2001 году в Доме кино и шел один день. Участие в этом концерте приняли все наши джазисты — Андрей Кондаков, трио Алекса Ростоцкого, мой оркестр, а в качестве специальных гостей были американцы Билли Кобэм и Пол Болленбек. Помню, на гонорарную часть мне тогда выделили $13 тыс., и я с этими, как мне тогда казалось, нереальными деньгами, считал себя самым богатым человеком в Москве.

Спустя год бюджет фестиваля составлял уже $250 тыс. В 2002 году фонд «Триумф» отмечал свое десятилетие, и наш фестиваль прошел с большим размахом в ГЦКЗ «Россия». Получилось просто потрясающе. На одной сцене выступали американские звезды — Гэри Бёртон, Элвин Джонс, Рэнди Брекер, Джо Ловано, Кевин Махогани, Ди Ди Бриджуотер и наши лучшие музыканты. Концерты также шли в Le Club, на одном из них выступил самый известный бельгийский джазовый музыкант Тутс Тилеманс.

После этого мы продолжили традицию проведения в Москве ежегодного джазового фестиваля. Бюджет «Триумфа джаза» был то больше, то меньше, но мы держались. Несколько лет назад фонд «Триумф» вышел из числа организаторов фестиваля, но это название мы сохранили. Игорь Шабдурасулов уже несколько лет не возглавляет фонд «Триумф», но свою связь с нашим фестивалем он сохранил — сегодня Игорь почетный председатель «Триумфа джаза».

Высокую планку, заданную фестивалем 2002 года, удалось сохранить. Каждый год мы стараемся знакомить Москву с самыми актуальными исполнителями мирового джаза. И с гордостью скажу, что многих зарубежных артистов мы привозили в Россию впервые, открыв их для нашей публики.

— Иностранные музыканты приезжают к нам удовольствием? Россия им интересна?

 

— Музыканты разные. Для кого-то это просто очередной концерт, возможность заработать. Встречаются и такие, кто, впервые приезжая в Москву, даже на Красную площадь не ходят, приехал-поработал-поспал — и поехал назад. А есть люди, которым Россия, действительно, интересна. Это, например, Уинтон Марсалис, Кеннет Гаррет и многие другие выдающиеся музыканты. Они много гуляют по Москве, ходят в музеи, встречаются с российскими музыкантами, дают мастер-классы в институте имени Гнесиных, колледжах, а иногда и в собственных гостиничных номерах. Эти люди любят историю России, которая для них в первую очередь связана с музыкой — с именами Чайковского, Мусоргского, Прокофьева, Шостаковича, Стравинского. Надеюсь, что когда-нибудь этот замечательный список пополнится и именами русских джазистов.

— Молодые российские музыканты сегодня охотно идут в джаз?

 

— Молодежь-то в джаз идет, проблема в другом: нам нужно менять всю систему музыкального образования. Пора понять, что стране нужны хорошие музыканты — не для заграницы, а для нас самих.

— Речь идет о российском джазе?

 

— Обо всем шоу-бизнесе. Не секрет, что сегодня на нашей эстраде работают музыканты очень среднего уровня. И давайте посмотрим, что происходит на Западе. Весь мир знает Омара Хакима, барабанщика Мадонны и Стинга, первая работа которого была в оркестре Weather Report. Басист оркестра Пола Маккартни — Дэрил Джонс начинал играть еще с Майлзом Дэвисом. Ударник Абрахам Лабориэл-младший, мой однокурсник по Беркли, уже много лет работает с тем же Маккартни. И музыканты такого уровня есть у любой американской и европейской звезды.

Профессиональный уровень этих ребят, играющих не только поп-музыку, но и джаз и джаз-рок, высочайший, это потрясающие виртуозы и очень образованные люди. Сравнивать их с теми, кто играет у Пугачевой, Киркорова, Шевчука, Макаревича нельзя. Музыканты, работающие на нашей эстраде, не бездарные, но очень слабые. Большинство не знает стилей, да и не стремится их знать. А зачем, если сейчас достаточно выучить азы, научиться играть базу, и на работу тебя сразу же возьмут? У нас нет конкуренции, люди со слабой подготовкой сразу же попадают в лучшие коллективы и на высокооплачиваемые места.

Это как в анекдоте: начинающий музыкант приходит к педагогу, чтобы научиться играть на контрабасе. На первом занятии учитель показывает ему ноты, они делают первые упражнения. Ученик уходит — и не возвращается. Через полгода учитель встречает его на улице и спрашивает: «Что на уроки не ходишь?» А тот отвечает: «Маэстро, некогда — столько работы!»

— В джазовых оркестрах тоже плохо с хорошими молодыми кадрами?

 

— Джазовых оркестров у нас вообще очень мало. Есть оркестр Олега Лундстрема, есть оркестр Радио Орфей, есть оркестр Игоря Бутмана, плюс еще два-три приличных музыкальных коллектива. И этим пяти-шести оркестрам не хватает музыкантов. Например, у нас сейчас много хороших молодых саксофонистов, но мало тромбонистов и трубачей. По пальцам можно пересчитать хороших ударников и, страшно сказать, бас-гитаристов — и это у нас-то в стране, где еще 20 лет назад у каждого подъезда играли на гитаре!

Джазу остро требуется много хороших музыкантов, чтобы была конкуренция, чтобы рос профессиональный уровень. Но где их взять? В Гнесинском институте на эстрадно-джазовом отделении учится 85 студентов, плюс ребята из музыкального училища эстрадно-джазового искусства на Ордынке, плюс другие колледжи — на всю Москву наберется максимум 500 человек. В то же время в одном Беркли джазовой музыкой занимаются около 4 тыс. студентов. Там же учатся будущие продюсеры и звукорежиссеры, которым Беркли дает очень хорошую подготовку. А каких звукорежиссеров и продюсеров выпускают наши институты? В музыкальные коллективы они приходят ничего не зная и ничего не понимая.

Всему виной отсутствие нормальной школы. Единственный выход — менять всю систему музыкального образования, пока не стало слишком поздно.

— Насколько я знаю, вы сейчас активно включились в этот процесс и занялись преподавательской работой.

 

— Да, с недавних пор я профессор РАМ им. Гнесиных, преподаю на эстрадно-джазовом факультете. Не хотел брать на себя еще и это, но, чувствую, что иначе нельзя. Попытаюсь что-то изменить.

— И чтобы вы посоветовали своим студентам и вообще всем молодым людям, решившим стать музыкантами?

 

— В первую очередь осознать, что отныне вся их жизнь — музыка, а музыка настолько всеобъемлюща и настолько интересна, что каждую минуту нужно использовать для того, чтобы ее познавать — и историю музыки, и судьбы людей, связавших себя с ней, и то, как они работали, и как отдавались своему делу.

Если вы выбрали служение музыке, не стоит допускать и мысли о материальных благах. Вопрос «сколько мне за это заплатят?» нужно забыть, особенно в первое время. Знаете, некоторые молодые музыканты заранее досконально выясняют, сколько времени им предстоит играть и сколько они за это получат. И бывает, что, если выступление затягивается, такой человек, отыграв свои обговоренные минуты, складывает инструмент и уходит со сцены. Вот этого я не могу понять: перед тобой сидят твои слушатели, они внимают тебе, а ты дорожишь какими-то упущенными рублями или долларами?! Может быть, еще минута — и ты бы сыграл свое лучшее соло! И кто знает, вдруг в зале сидит человек, для которого эти лишние минуты станут решающими — после выступления он подойдет к тебе и скажет: «Вы такой потрясающий музыкант, я хочу предложить вам контракт!»

Был такой случай: одному молодому музыканту позвонил великий исполнитель и предложил играть с ним концерт в другом городе, сказав, что заплатит за это $125. Молодой человек стал спорить: «Маэстро, но этого мало. Мне придется платить за дорогу, еду, гостиницу. В итоге от гонорара у меня ничего не останется». А великий музыкант ему ответил: «За некоторую работу, молодой человек, надо самому платить!» Это очень верно. Я помню, как сам, живя и учась в Бостоне, почти каждый понедельник ездил в Нью-Йорк играть концерты с нашим знаменитым джазовым музыкантом Валерием Пономаревым. Платили мне за это $60. Дорога в Нью-Йорк на машине занимает четыре часа, и лишь на бензин у меня уходило $20. Более того, один раз я попал в аварию, другой — припарковался в неправильном месте и заплатил штраф $180. Но разве о таких вещах стоило жалеть, когда взамен я получал гораздо большее!

Так что молодым музыкантам я бы посоветовал любить музыку, и любить ее до безумия! Без этого ничего не получится. А если ты веришь в музыку, отдаешься ей без остатка, не ленишься, то дивиденды обязательно придут. Так было и у меня, и у музыкантов, которых я знаю.


Игорь Михайлович Бутман.

Джазовый музыкант, саксофонист. Художественный руководитель Igor Butman Big Band и Квартета Игоря Бутмана. Основатель и владелец джазового клуба «Клуб Игоря Бутмана» и джазового лейбла Butman Music. Профессор РАМ им. Гнесиных.

Народный артист России. Лауреат Государственной премии Российской Федерации в области литературы и искусства.

Родился 27 октября 1961 года в Ленинграде. Окончил Ленинградское музыкальное училище им. М.П. Мусоргского по классу саксофона и Музыкальный колледж Беркли, где получил диплом по двум специальностям: концертный саксофонист и композитор.

Еще будучи студентом училища, играл в ансамбле Давида Голощекина, участвовал в концертах и записях «Популярной механики» Сергея Курехина, а также групп «Кино» и «Аквариум». В 1983 году выступал в оркестре Олега Лундстрема. В 1984 году был приглашен Николаем Левиновским в ансамбль «Аллегро», где играл до 1987 года.

В 1987 году Игорь Бутман переехал в США, где жил и работал до 1996 года. В этот период музыкант сотрудничал с Гровером Вашингтоном, Пэтом Мэтини, Джо Ловано, Арти Шеппом, Рейчел Зи, с квартетами Билли Тейлора, Уолтера Дэвиса, квинтетом Монти Александра, квинтетом Майкла Мориарти, оркестром Лайонела Хэмптона и другими известными американскими музыкантами, играл в ведущих джазовых клубах Америки.

В 1993 году вышел первый сольный альбом Игоря Бутмана Falling Out с участием пианиста Лайла Мэйса, контрабасиста Эдди Гомеза и барабанщика Марвина «Смитти» Смита.

С 1996 года Игорь Бутман живет в России.

В декабре 1996 года в Нью-Йорке Бутман продюсировал и участвовал в записи альбома «Блюз для четверых» пианиста Андрея Кондакова с участием контрабасиста Эдди Гомеза и барабанщика Ленни Уайта. Весной 1997 года прошли гастроли квартета по городам России.

В 1997—1998 годах Бутман выступал в качестве продюсера и организатора Независимых джазовых фестивалей в Москве. В 2000 году провел в Москве первый фестиваль «Триумф джаза», в настоящее время — крупнейший джазовый фестиваль в России.

В 1999 года организовал Джазовый оркестр Игоря Бутмана (Igor Butman Jazz Orchestra). В это же время был создан квартет Игоря Бутмана (в настоящее время в его составе играют пианист Антон Баронин, контрабасист Виталий Соломонов и барабанщик Эдуард Зизак).

Осенью 2003 года в Нью-Йорке прошли два сенсационных концерта джазового оркестра Игоря Бутмана и оркестра Lincoln Center Jazz Orchestra под управлением Уинтона Марсалиса. Также в 2003—2004 годах Бутман выступал с такими звездами мирового джаза, как Рэй Чарльз, Джордж Бенсон, Эл Джеро. Игорь Бутман также участвовал в различных музыкальных и театральных проектах: выступал с Юрием Башметом и его оркестром «Солисты Москвы», с симфоническими оркестрами, с певицей Еленой Образцовой, работал с Михаилом Козаковым и др.

В 1999–2006 годах Бутман был арт-директором московского джазового клуба Le Club. В настоящее время — владелец и арт-директор первой сети джазовых клубов в Европе и России — Клуб Игоря Бутмана. Сегодня в сеть входят два джаз-клуба в Москве — на Чистых Прудах и на Соколе.

В 2009 году Игорь Бутман создал свой звукозаписывающий лейбл Butman Music.


Избранная дискография:

Grover Washington, Jr. — Then And Now (CBS, 1988 г.);

The Michael Moriarty Quintet — Live At The Fat Tuesday’s (DRG Records, 1992 г.);

Igor Butman — Falling Out (Impromptu Records, 1993 г.);

Datevik — Ballads From The Black Sea (Mapleshade, 1993 г.);

Partners In Time — Equinost (Intersound, 1994 г.);

Игорь Бутман — Ностальгия (Prestige Records/Soyuz Records, 1997 г.);

Игорь Бутман, Андрей Кондаков, Эдди Гомес, Ленни Уайт — Jazz 4×4 (Prestige Records/Soyuz Records, 1997 г.);

Игорь Бутман — Живая коллекция (студия «Союз», 1998 г.);

Four Brothers — Four Brothers, (Boheme Music, 1999 г.);

Квартет Игоря Бутмана — Свинг первой ночи (Ermatell Records, 1997);

Игорь Бутман, Михаил Казаков — Дуэт для голоса и саксофона (2000 г.);

Inter jazz-From Moscow to Paris (Pao Records, 2000 г.);

Квартет Игоря Бутмана — Живая коллекция (2001 г.);

Лариса Долина и Джаз оркестр Игоря Бутмана — Carnival Of Jazz (LD Studio, 2002 г.);

Игорь Бутман — Однажды в летний уикенд (Ermatell Records, 2002 г.);

Игорь Бутман — Prophecy (Universal Music, 2003 г.);

Igor Butman’s Big Band — The Eternal Triangle (2003 г.);

Rich Perry, Larry Schneider, Игорь Бутман, Andy LaVerne, Steve LaSpina, Billy Drummond — Jam Session Volume 12 — (SteepleChase, 2004 г.);

Igor Raykhelson — Jazz Suite 2007 (Toccata Classics and World Premiere Recordings, 2007 г.);

Игорь Бутман — Веселые истории (Sony Classical, 2007 г.);

Igor Butman’s Big Band — Moscow @ 3 am (Butman Music, 2009 г.);

Лариса Долина, Igor Butman’s Big Band — Carnival of Jazz II (2009 г.);

Игорь Бутман, Андрей Кондаков, Эдди Гомес, Ленни Уайт — Blues For 4 (Butman Music. 2011 г.);

Джазовый оркестр Игоря Бутмана — Sheherazade’s Tales (Butman Music. 2011 г.).

/B/Bp