Хранители

Текст | Анастасия САЛОМЕЕВА

Благодаря Павлу Третьякову и его младшему брату Сергею Москва получила бесценный дар — крупнейшую и известнейшую галерею национальной живописи.

В декабре 1832 года в Москве в семье купца второй гильдии Михаила Захаровича Третьякова и его супруги Александры Даниловны появился на свет первенец, которого счастливые родители нарекли Павлом, еще через два года у них родился второй сын и наследник — Сергей. Позже у четы родилось еще семеро детей, но четверо из них умерли в детстве, и до зрелого возраста, помимо Павла и Сергея, дожили лишь три дочери. Семья Третьяковых была зажиточной и уважаемой, но не числилась в первом эшелоне московского купечества. В Первопрестольной Третьяковы жили с конца XVIII века, когда сюда из старинного русского города Малоярославца Калужской губернии перебрался основатель династии Елисей Мартынович вместе с домочадцами. Занимались Третьяковы преимущественно продажей текстильных товаров.

Льняное дело

Своих сыновей Михаил Захарович приучал к труду, с малых лет Павел и Сергей работали «мальчиками» в отцовской лавке. Впрочем, и образованию своих отпрысков отец уделял первостепенное внимание: мальчики занимались дома с учителями и рано пристрастились к чтению книг, которых в этом доме, жившем в общем-то простой и патриархальной жизнью, всегда было очень много. В 1850 году Михаил Захарович скончался, и первые несколько лет семейным бизнесом ведала рачительная Александра Даниловна, передавшая затем, как и было завещано супругом, все его имущество сыновьям. Спустя год после смерти отца семья Третьяковых, ранее жившая в съемных домах, обзавелась своим собственным — в Замоскворечье. Так впервые была протянута нить, навсегда связавшая фамилию Третьяковых с Лаврушинским переулком.

Павел и Сергей оказались толковыми предпринимателями. Унаследовав семейный бизнес, они существенно его расширили. В 1860 году в партнерстве с мужем одной из своих сестер, Елизаветы, Василием Коншиным, бывшим приказчиком их отца, братья открыли торговый дом «П. и С. братья Третьяковы и В. Коншин», куда входили несколько мануфактурных магазинов Третьяковых в Москве и отделения фирмы в других городах России.

Затем к торговому делу Третьяковы прибавили еще и промышленное, заведя в Костромской губернии, одном из центров льняной промышленности Российской империи, собственное производство. В 1866 году появилось паевое «Товарищество Новой Костромской льняной мануфактуры» с уставным капиталом 270 тыс. руб. золотом. Первоначально в состав товарищества входила оборудованная по последнему слову техники фабрика с льнопрядильней, затем к нему присоединилось еще несколько фабрик. Новое товарищество очень интенсивно развивалось (исследователи подсчитали, что за первые десять лет существования оно втрое увеличило свой основной капитал). Средств на модернизацию производства братья никогда не жалели, для чего регулярно ездили знакомиться с техническими новшествами за границу и закупали там новое оборудование — так их товарищество вышло в лидеры льняного производства России.

Большое внимание Третьяковы уделяли и социальным вопросам, а численность рабочих на их производстве к 80-м годам XIX века увеличилась почти втрое. Рабочий день был нормированным, смена длилась девять часов. Вокруг фабрики был построен рабочий городок, здесь были бесплатное общежитие для рабочих, больница, родильный приют, ясли, бесплатное училище для детей работников, аптека и баня. При фабрике было создано потребительское общество, открывшее собственный крупный магазин.

Также Третьяковы участвовали в создании многих других предприятий.

Любовь, связывающая Павла и Сергея, восхищала многих их друзей. Братья прекрасно ладили друг с другом и всегда находили взаимопонимание, будь то деловые вопросы или частные. Совершенно разные по характеру — вдумчивый молчун Павел и общительный жизнерадостный Сергей, они очень удачно распределили между собой обязанности в управлении бизнесом. Сергей занимался операциями с зарубежными партнерами и продажами, Павел же взял на себя все внутренние дела фирмы. Кстати, старший брат считал Сергея более удачливым бизнесменом, в одном из писем он без всякой зависти обмолвился, что брат раз в шесть богаче его самого.

Впрочем, Павел Михайлович и сам был очень талантлив в коммерции, что, собственно, не очень удивительно — как никак предпринимательский талант был у него в крови. Но вот откуда в нем, выросшем в общем-то в далекой от искусства среде, вдруг возникла прославившая его всепоглощающая любовь к культуре, появилось понимание искусства, развился тонкий вкус на художественные произведения оставалось для современников пленительной загадкой.

Искушение

 

Так когда же Павел Михайлович увлекся изобразительным искусством? Большинство его биографов считают, что еще в детстве, рассматривая иллюстрирование книги и журналы. Став во главе семейного дела, он начал предпринимать деловые поездки по России и миру, обязательным пунктом которых было посещение театров и художественных галерей, где, видимо, он окончательно влюбился в живопись. В 21 год он купил девять полотен старых голландских мастеров. И вот наступило 22 мая 1856 года, дата, с которой начинается отсчет истории коллекции Третьяковской галереи: в этот день Павел Михайлович купил свои первые две картины, написанные русскими художниками: «Искушение» Николая Густовича Шильдера и «Стычку с финляндскими контрабандистами» Василия Григорьевича Худякова. Отныне он будет собирать полотна только живописцев национальной школы, плохо знакомой современникам и, увы, порой невысоко ценимой ими. Первое время он собирал свои коллекцию стихийно, покупал по наитию — то, к чему лежит сердце, позже, приобретя опыт, воспитав вкус, он стал делать это системно. Коллекционированием увлекся и его младший брат. Поначалу Сергей тоже покупал картины русских мастеров, но, увидев, что здесь его интересы пересекаются с братом, отошел в сторону и сосредоточился на собирании западноевропейской живописи.

В 1860 году, будучи уже обладателем многих картин, отправляясь в путешествие в Англию, Павел Михайлович пишет завещание, где впервые излагает свою волю: 150 тыс. руб. серебром он отписывает на устройство в Москве общественного художественного музея, «национальной галереи, состоящей из картин русских художников». Считается, что влияние на решение Третьякова оказал опыт высокопоставленного санкт-петербургского сановника Федора Ивановича Прянишникова, одного из первых собирателей русской живописи, открывшего в столице общедоступную галерею. В музее Прянишникова Третьяков бывал, и многое, в частности стихийный подбор полотен, ему там не нравилось, но эта коллекция его интересовала. В 1865 году, когда Прянишников выставил ее на продажу, Павел Михайлович хотел ее купить, но не хватило денег. В итоге собрание купила казна, и оно пополнило собрания Румянцевского музея, спустя годы справедливость восторжествовала: после расформирования музея коллекция Прянишникова поступила в Третьяковку.

Картины, приобретенные Третьяковым, демонстрируют его потрясающее художественное чутье. Видимо, лично ему ближе всего была реалистическая живопись, поэтому неслучайно Третьяков так сблизился с Товариществом передвижников, став на первой выставке этих молодых бунтарей фактически их единственным покупателем. Позже в коллекции Третьякова появились картины и русских живописцев нового поколения, и картины мастеров XVIII — первой половины XIX века, а также памятники древнерусской живописи. Делая приобретения, Третьяков прежде всего опирался на собственное суждение, но иногда все же прислушивался к мнению людей, чей авторитет признавал. Так, по совету критика Владимира Васильевича Стасова он купил не нравящуюся ему картину «Не ждали» Репина, а Лев Николаевич Толстой после достаточно бурной полемики убедил Третьякова купить отвергнутую им «Что есть истина?» Николая Николаевича Ге.

Об отношениях Третьякова с художниками написано великое множество книг, о том, как они складывались, свидетельствует и переписка мецената с живописцами. Павел Михайлович стал для русских художников не просто покупателем и меценатом (а любой русский художник почитал за честь, если его картина попадала в особняк в Лаврушинском переулке), но и другом и советчиком. Известно, например, что он нередко советовал своим друзьям что-то изменить в картине, и они, самоуверенные, амбициозные и ершистые, доверяя ему, слушались. Так, по просьбе Третьякова Репин переписал лицо входящего в «Не ждали». Понимая, что художник, как правило, человек бедный и нуждающийся в средствах, Третьяков помогал им материально. Так, например, однажды, узнав о бедственном положении скульптора Марка Антокольского, он купил его произведение, объясняя друзьям, что скульптуры он не собирает (а их действительно в коллекции были единицы), но что делать, раз такой талантливый автор того гляди умрет с голоду. Да, Третьяков как истинный купец умел торговаться и не любил переплачивать за картины, но все-таки иногда шел на уступки. Например, он предпочитал покупать картины непосредственно в мастерских или на выставках и терпеть не мог аукционы, шумные и чреватые стремительным повышением цен на картины. И все-таки однажды он принял участие в аукционе, чтобы купить серию полотен Василия Васильевича Верещагина, после чего, правда, от аукционов навсегда отказался.

Благодаря Третьякову мы имеем великолепную серию портретов великих писателей и композиторов, написанных не менее великими русскими художниками. Задумав создать галерею портретов, Павел Михайлович стал обращаться к своим друзьям — Перову, Крамскому, Ге, Репину — с просьбой написать портреты своих выдающихся соотечественников, а к тем, соответственно, с просьбой позировать. Так появились блестящие изображения А.Н. Островского, Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, А.Н. Майкова, М.П. Погодина, В.И. Даля, И.С. Тургенева, М.Е. Салтыкова-Щедрина, С.Т. Аксакова, Н.А. Некрасова, П.И. Чайковского, Ф.И. Тютчева, А.Г. Рубинштейна и многих других. А вот портретов самого Павла Михайловича всего два: один кисти Крамского, второй — Репина, и оба раза художникам пришлось изрядно потрудиться, чтобы уговорить Третьякова позировать. Он не хотел этого, во-первых, из-за природной скромности, во-вторых, из-за вечной занятости.

Дела семейные

 

Братья Третьяковы были очень привязаны друг к другу и во многом демонстрировали поразительное единодушие, однако по своим темпераментам они были совсем несхожи. Павел — сдержан, замкнут, серьезен (в семье его даже прозвали «неулыбой»), очень скромен, не любил праздных увеселений и чурался излишнего внимания к своей персоне. Сергей же был из тех, кого называют душой общества — весельчаком, щеголем и хлебосольным хозяином, о чьих блестящих светских приемах любила судачить Москва. В отличие от старшего брата он, видимо, легко увлекался противоположным полом. В свой первый брак он вступил довольно рано — в 21 год, женившись по большой любви на 16-летней купеческой дочери Елизавете Мазуриной. Через несколько лет молодая женщина умерла, оставив на руках у мужа сына Николая. Второй женой Сергея спустя восемь лет стала красавица Елена Андреевна Матвеева.

Старший же Третьяков прожил холостяком довольно долго. К тому моменту, как Павел Михайлович разменял свой четвертый десяток, друзья, прозвавшие его — отчасти за возвышенную внешность, отчасти за аскетизм, строгость взглядов и скромность — «архимандритом», видимо, уже отчаялись мечтать о его личном счастье, и, как выяснилось, напрасно. В один прекрасный день Павел Михайлович встретил свою суженую.

Как гласит семейное предание Третьяковых, хорошенькую Веру Николаевну Мамонтову Павел Михайлович заприметил на одном из спектаклей Большого театра. Девушка происходила из известного московского купеческого рода (она, в частности, приходилась двоюродной сестрой известному меценату Савве Мамонтову), была образованна, умна, очень музыкальна и имела мягкий характер. Родственники Верочки, да и, наверное, она сама, вряд ли отказались бы от знакомства с таким перспективным женихом, как Третьяков, но робкий Павел Михайлович долгое время отвергал все предложения общих друзей его представить и предпочитал вздыхать по своему предмету издали. Тем не менее однажды знакомство состоялось, а через некоторое время Третьяков сделал Вере предложение и получил согласие. Венчание состоялось летом 1865 года, жениху было 33 года, невесте — 22.

В любви, мире и согласии они прожили 33 года. Правда, счастливый союз омрачало отсутствие наследника, которому Павел Михайлович мог бы передать дело, а главное — доверить свое бесценное собрание. В семье было четыре дочери и два сына, но старший, Михаил, родился душевнобольным, а младший, Иван, умер в девятилетнем возрасте, что стало тяжелым ударом для всей семьи.

Жили Третьяковы совсем не так, как, по мнению многих, должна жить семья удачливого и небедного предпринимателя. Павел Михайлович был чрезвычайно скромен и в обыденной жизни, а о его отношении к деньгам и богатству лучше всего судить по одной его ставшей крылатой фразе из письма к дочери Александре, смысл которой в том, что «нажитое от общества должно вернуться обществу (народу) в каких либо-полезных учреждениях». Семья жила в достатке, но ни в коем случае не в роскоши, которую Третьяков не терпел. Глава семейства, тратящий огромные средства на свою галерею (а уже одно это было блажью в глазах очень многих его коллег по купеческому цеху), никогда не скрывал своей цели: передать свое детище людям — и семья это принимала. Вера, Александра, Любовь и Мария получили прекрасное домашнее образование. Они жили в любви, в окружении прекрасных картин, чудесной музыки, которую играла им музыкантша-мать, и в окружении интересных, а часто и выдающихся людей, которые нет-нет да и забегали к ним на огонек. Павел Михайлович не любил шумных обществ и праздного времяпрепровождения, известно, например, что он старался убежать из дома в дни больших семейных праздников — чтобы избежать наплыва поздравляющих. Тем не менее в его доме часто собирались ближайшие друзья, среди которых были и Петр Ильич Чайковский, родственник Третьяковых, и Антон Григорьевич Рубинштейн, с семьей которого братья Третьяковы дружили с малых лет, и Иван Сергеевич Тургенев, и Лев Николаевич Толстой, и, конечно, любимые художники галериста — Илья Ефимович Репин, Иван Николаевич Крамской, Василий Михайлович Васнецов и многие-многие другие.

Дочерей Третьяков очень любил, но растил в строгости, а его взгляды на воспитание детей очень интересны и поучительны. В письме свой любимице Саше Третьяков выразил такую мысль: «Для родителей обязательно дать детям воспитание и образование, а вовсе не обязательно — обеспечение». Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что Павел Михайлович не оставил своих четырех красавиц бесприданницами: когда девочки выросли, отец выделил каждой вполне приличное содержание, хотя и не такое, какое получали дочери некоторых других московских миллионеров. Своими зятьями Третьяков хотел видеть представителей купеческого сословия, однако его дочери, как часто случается с молодыми девицами, имели на этот счет свое мнение. Первой удивила отца старшая дочь Вера, унаследовавшая музыкальный талант матери: влюбилась в кузена Сергея Васильевича Рахманинова, музыканта Александра Ильича Зилоти, и талантливый пианист ответил ей взаимностью. Строгий отец долго не давал своего согласия на этот брак и все же в конце концов согласился. Этот союз оказался очень удачным. Третья дочь, Люба, тоже, кстати, музыкально одаренная, выбрала в мужья художника-мариниста Николая Николаевича Гриценко, рано овдовев, второй раз она вышла замуж за другого художника — Льва Бакста. Что же до Александры и Марии, то они связали свои судьбы с представителями старой купеческой фамилии, вот только к предпринимательству братья Сергей и Александр Сергеевичи Боткины отношение имели уже очень косвенное. Эти два зятя Третьякова были сыновьями блестящего клинициста Сергея Петровича Боткина и, пойдя по стопам отца, тоже стали врачами.

Бессмертие

 

Коллекция Третьякова размещалась в его небольшом особняке в Замоскворечье и занимала все жилые комнаты, однако по мере того, как она разрасталась и как увеличивалась семья Павла Михайловича, становилось ясно, что дома уже мало. И в начале 70-х годов меценат приступил к расширению помещения. Так появилось специальное здание для галереи, выстроенное по проекту Виктора Михайловича Васнецова. В последующем этот двухэтажный особняк расширялся и достраивался еще пять раз.

Помимо коллекционирования, а к этому своему занятию Третьяков, по свидетельству современников, относился как к особой миссии, и помощи художникам, Павел Михайлович очень много сделал на ниве благотворительности, в частности он опекал Арнольдовское училище для глухонемых, вместе с братом на свои средства проложил проезд между Никольской улицей и Театральным проездом.

Летом 1892 года неожиданно умер младший брат Сергей Третьяков. По Сергею Михайловичу, игравшему видную роль в общественной жизни Первопрестольной, дважды избиравшемуся московским городским головой и также много сделавшему на ниве меценатства, скорбел весь город. Его завещание — еще одно свидетельство искренней братской любви: «Так как брат мой Павел Михайлович выразил мне свое намерение пожертвовать городу Москве свою художественную коллекцию и ввиду сего представить в собственность Московской Городской Думе свою часть дома, обще нам принадлежащего, то я часть этого дома, мне принадлежащую, представляю в собственность Московской Городской Думе», — писал Сергей Михайлович. Коллекцию свою, а в нее входило более 70 картин западноевропейских художников, в основном французских, и полотна русских живописцев, он передал брату.

В августе того же года Павел Михайлович сделал бесценный подарок родному городу — передал Московской городской думе коллекции свою и Сергея и здание галереи. К этому времени в собрании было 1286 картин русской школы, 75 картин, рисунки наших и западных художников, 15 скульптур и коллекция икон. Через год состоялось официальное открытие галереи, получившей название Городской художественной галереи Павла и Сергея Михайловичей Третьяковых. Павел Михайлович сохранил за собой «должность» попечителя музея и до конца жизни пополнял свои коллекции. От пожалованного ему за столь благородный жест дворянства Третьяков отказался.

Меценат ушел из жизни в декабре 1898 года, завещав 150 тыс. руб. «для употребления процентов» на ремонт музея, 125 тыс. руб. на приобретение на проценты с этой суммы живописных и скульптурных художественных произведений для пополнения коллекций» и свой дом в Лаврушинском переулке. Проститься с Павлом Михайловичем пришли тысячи людей. Вера Николаевна пережила его лишь на четыре месяца.

О том, что сделал Третьяков для российской культуры, сказано очень много, а лучше всего, наверное, охарактеризовали его вклад люди, бывшие свидетелями его титанического труда. Илья Ефимович Репин: «Он довел свое дело до грандиозных, беспримерных размеров и вынес один на своих плечах вопрос существования целой русской школы живописи. Колоссальный, необыкновенный подвиг!» Михаил Васильевич Нестеров: «Не появись в свое время П.М. Третьяков, не отдайся он всецело большой идее, не начни собирать воедино русское искусство, судьбы его были бы иные: быть может, мы не узнали бы ни “Боярыни Морозовой”, ни “Крестного хода”, ни всех тех больших и малых картин, которые сейчас украшают знаменитую Государственную Третьяковскую галерею». Владимир Васильевич Стасов: «Третьяков умер знаменитым не только на всю Россию, но и на всю Европу. Приедет ли в Москву человек из Архангельска или из Астрахани, из Крыма, с Кавказа или с Амура — он тут же назначает себе день и час, когда ему надо, непременно надо, идти на Замоскворечье, в Лаврушинский переулок, и посмотреть с восторгом, умилением и благодарностью весь тот ряд сокровищ, которые были накоплены этим удивительным человеком в течение всей его жизни».