В ряду первых

Текст | Анастасия САЛОМЕЕВА

Представители старинной, уважаемой и очень дружной купеческой семьи Боткиных отличились не только на коммерческой ниве, но оставили заметный след в других областях жизни российского общества.

История купеческого рода Боткиных началась в старинном русском городе Торопце. В этом когда-то весьма оживленном торгово-ремесленном центре, а с XVIII века тихом уездном городке жили предки знаменитых московских коммерсантов, меценатов, общественных деятелей. В Москву же Боткины, точнее, некто Конон Боткин с сыновьями Петром и Дмитрием, перебрались в конце XVIII века. В Первопрестольной семья занялась тем же, что и в Торопце — торговлей, и особенно преуспеть в этом непростом деле удалось Петру Кононовичу Боткину. Этот новоявленный московский купец, видимо, обладал и светлой головой, и решительным характером, так как быстро смекнул, что у его соотечественников, особенно среди москвичей, большим спросом стал пользоваться чай, и не побоялся вложить свои капиталы в оптовую торговлю недешевым заморским напитком.

Все начиналось с чая

 

В 1801 году Петр Кононович основал в Москве свое знаменитое чаеторговое предприятие, которому впоследствии суждено было стяжать славу старейшего и крупнейшего в России. Фирма Боткина отказалась от услуг посредников и покупала чай напрямую, прочно обосновавшись в далекой Кяхте, в то время центре российско-китайской торговли, откуда чай поступал на весь российский рынок. Здесь процветал бартер (собственно, никакой другой торговли, кроме меновой, в Кяхте и не было) — от нас в Китай отправлялись кожа, меха, сукно и текстиль, а из Китая в Россию ввозился преимущественно чай. Чай Боткины продавали в Москве, Санкт-Петербурге, на Нижегородской ярмарке. Позже Боткин стал закупать чай непосредственно в Китае, открыв в этой стране свои отделения фирмы, и на Цейлоне, а затем, в 1852 году, представительство компании появилось и в Лондоне. Петр Кононович быстро стал одним из самых уважаемых коммерсантов Первопрестольной, был купцом первой гильдии, почетным потомственным гражданином Москвы.

Петр Кононович был женат дважды. Имя его первой супруги до нас не дошло, известно лишь, что в девичестве она носила фамилию Баранова, второй же женой чайного короля была Анна Ивановна Постникова. Обе женщины ушли из жизни молодыми, но успели подарить супругу 25 детей, из которых до взрослого возраста дожили 14 — три сына и две дочери от первого брака (Василий, Николай, Иван, Варвара и Александра) и шесть сыновей и три дочери от второго (Павел, Дмитрий, Петр, Сергей, Владимир, Михаил, Екатерина, Мария и Анна).

Человек Боткин-старший был, судя по всему, очень непростой. С одной стороны, его воззрения вряд ли сильно отличались от тех, что исповедовали другие представители московского купечества того времени: во всем, и прежде всего в частной жизни, приветствовались патриархальность и приверженность традициям. Своих многочисленных отпрысков Петр Кононович держал в строгости и послушании, не баловал, приучал к труду и бережливости, а из старших сыновей с малолетства растил преемников семейного дела. Впрочем, воспитывал своих детей Боткин в правильном направлении: в каких бы жестких рамках ни росли юные Боткины, в этой семье царили любовь и взаимопонимание. Иначе как объяснить удивительную сплоченность этой семьи, так поражавшую современников? Братья и сестры Боткины, такие разные и по возрасту, и по склонностям, были очень дружны и привязаны друг к другу, и никаких дрязг в этой купеческой семье не было.

С другой же стороны, Боткин проявил удивительную для купца того времени широту взглядов и терпимость: мальчикам он постарался дать прекрасное образование, а когда стало ясно, что почти все его сыновья имеют интересы, мягко говоря, совсем не связанные с коммерцией, не стал им препятствовать. Справедливости ради стоит сказать, что подобное великодушие, от которого получили дивиденды российская культура, медицина, наука и многие другие сферы национальной общественной жизни, не оказалось губительным для чаеторгового предприятия Боткиных — среди наследников Петра Кононовича нашлись и те, кто сумел подхватить фирму отца и поднять ее на новый уровень.

Ну а кроме того Боткин-старший был очень предусмотрительным и тактичным человеком. Это видно по его завещанию. Петр Кононович отошел в мир иной в 1853 году, фирму он передал четырем сыновьям: двум старшим сыновьям от первой жены — Василию и Николаю и двум от второго брака — Петру и Дмитрию, обязав основных наследников обеспечить солидным капиталом остальных членов семьи, что те и сделали.

Купец-гегельянец

 

Надежды Петр Кононович, конечно, возлагал на своего первенца — Василия, который, как он справедливо полагал, должен был после его смерти стать главой семьи и опорой фирмы. Василий был хорошим сыном и старался не разочаровывать отца, и все-таки нельзя сказать, что он полностью исполнил те планы, которые строил на его счет батюшка — потому что всей душой стремился отнюдь не к торговому делу, а к искусству, философии и общественной жизни. Василий появился на свет зимой 1811 года, под чутким руководством Петра Кононовича с младых ногтей изучал премудрости чайной торговли. Он был отдан в один из лучших московских частных пансионов, основанный педагогом и писателем Василием Кряжевым, а окончив его, учебу не забросил и активно занялся самообразованием, совмещая его с работой в отцовской лавке. Природа была щедра к Василию, одарив его не только любовью к наукам, но способностями и усидчивостью — так со временем он стал очень образованным человеком. Достаточно сказать, что в совершенстве освоив французский, немецкий и английский, Боткин самостоятельно выучил испанский и итальянский языки, хорошо знал философию и литературу, позже он заинтересовался теориями политико-экономических отношений, естественными науками.

Затем было путешествие по Европе, куда Петр Кононович отправил сына по делам фирмы, согласившись предоставить тому годовой «отпуск», чтобы повидать мир. А вскоре после своего возвращения в Москву Василий познакомился со своим ровесником — небогатым, болезненным, эмоциональным и очень талантливым молодым человеком, совсем недавно дебютировавшим как литературный критик, тем, кого потомки признали основоположником отечественной реалистической эстетики и литературной критики, а современники дали прозвище Неистовый Виссарион. Это было начало прекрасной дружбы, которой было суждено продлиться до самой смерти Белинского. Состоятельного купчика и вечно нуждавшегося в средствах сына бедного лекаря объединяло многое: общность взглядов, влюбленность в литературу, интерес к философии и страсть к знаниям.

Очень скоро после знакомства Белинский, заразив своего нового друга увлеченностью идеями Гегеля, ввел его в кружок Николая Станкевича, рано ушедшего из жизни писателя и философа. Так Василий Петрович сошелся с беспокойными юными интеллектуалами, многим из которых предстояло сыграть важнейшую роль в истории русской общественной мысли. В его ближайшем окружении были борец за свободу Александр Герцен и его закадычный друг Николай Огарев, будущий революционер и анархист Михаил Бакунин, историк и западник Тимофей Грановский, в скором времени известнейший писатель, а пока лишь скромно именующий себя охотником Иван Тургенев, еще один писатель и впоследствии глава славянофилов Константин Аксаков, основоположник русской политической журналистики, публицист и издатель Михаил Катков и многие другие. Горячие молодые люди пропагандировали гражданскую свободу, до хрипоты спорили о Гегеле, Сен-Симоне и других философских системах, искусстве и литературе, русской истории и дальнейших путях развития России и в духе беспощаднейшего романтизма грезили о вечной дружбе и идеальной любви.

Новым друзьям Боткин был очень симпатичен, особенно высоко его ценил Белинский, гордившийся тем, что первым открыл этого самородка — столь умного и вопреки своему происхождению образованного и начитанного, да еще с таким тонким эстетическим вкусом, к тому же честного и благородного. Единственное, что не нравилось передовым молодым людям, так это то, что отец вынуждает их приятеля «сидеть в амбаре» и заниматься презренной торговлей. Василий же продолжал смиренно исполнять сыновние обязанности, работая в торговом доме и при жизни отца, и некоторое время после его смерти (пока не подросли и не вошли в курс дела его младшие братья), изредка ропща и жалуясь богемным приятелям на свою участь.

Что же касается Петра Кононовича, то он, похоже, относился к товарищам своего наследника весьма лояльно, ведь очень скоро вся эта шумная компания стала собираться в его собственном жилище, «оккупировав» флигель Василия при большом особняке Боткиных на Маросейке, в Петроверигском переулке, куда в 1832 году Петр Кононович перевез всех своих многочисленных домочадцев. А затем с подачи Василия в доме Боткина-старшего появился еще один жилец: поддавшись на уговоры сына, тот сдал часть дома его другу — молодому профессору Московского университета Тимофею Грановскому.

В середине 30-х Василий Боткин по примеру своих друзей и сам начал печататься в журналах, дебютировав в «Телескопе», вскоре, впрочем, закрытом за публикацию «Философических писем» Чаадаева, в «Московском наблюдателе», негласным редактором которого был Белинский, знаменитых «Отечественных записках», где также работал его друг, и в «Современнике». В основном это были путевые очерки, статьи о музыке, литературе, живописи, философии, переводы. Из произведений Боткина наибольшую известность получили цикл «Письма об Испании», поразивший современников оригинальностью и свежестью, и программная критическая статья «Стихотворения А.А. Фета». Постепенно Боткин стал одним из самых влиятельных московских интеллектуалов, другом писателей, ученых, философов, художников, актеров, часто забегавших «на огонек» в его гостеприимный флигель, постоянным адресатом их писем и желанным гостем литературных салонов. Словом, этот купеческий сын так прочно вошел в общественную и литературную жизнь тогдашней России, что сегодня редкий исследователь творчества и жизни его выдающихся современников (тех же Герцена, Белинского, Грановского, Тургенева, а также Фета, Некрасова, Аненнкова, Аполлона Григорьева и многих-многих других) обходится хотя бы без упоминания его имени на страницах своего труда, а, как правило, посвящает ему отдельные строки в своих изысканиях.

В молодые годы по взглядам Боткин был очень близок своим друзьям — столь же радикален и вольнолюбив, как и многие другие члены кружка Станкевича, был западником, впрочем, даже в пору бездумной юности этот «вольтерьянец» отличался умеренностью и нередко пытался найти компромисс в ожесточенных спорах своих соратников. Со временем же Василий Петрович стал более консервативен и пересмотрел многие свои воззрения.

Эпикурейцы

 

Была у Боткина одна черта, которая очень не нравилась его друзьям-правдолюбцам и нередко становилась мишенью их насмешек. Василий Петрович был гедонистом и считал, что человек может исповедовать передовые взгляды и, как говорится, страдать за народ, и в то же время просто радоваться жизни, раз такая возможность у него имеется. Он любил красивых женщин, высокую кухню, комфорт и был большой искусник по части того, как весело и со вкусом проводить время. Если верить Герцену, одно сердечное увлечение Василия Петровича закончилось скоропалительным тайным браком. В «Былом и думах» есть небольшая главка «Эпизод 1844 года», в которой Александр Иванович, надо сказать, весьма язвительно описывает историю, приключившуюся с Боткиным, человеком, с которым он когда-то был очень близок. Итак, Базиль, по рекомендации Герцена «один из полных представителей московских ультрагегельянцев», который «всю жизнь носился в эстетическом небе, в философских и критических подробностях» не на шутку влюбился в некую Арманс, безродную французскую модистку. Полный благородных устремлений, он решил на ней жениться и, имея все основания опасаться справедливого гнева консервативного отца, сочетался тайным браком. Союз, впрочем, был недолгим — во время свадебного путешествия молодые не на шутку повздорили из-за одного романа Жорж Санд, после чего разошлись восвояси. Арманс оказалась женщиной принципиальной и честной и больше в жизни Боткина не появлялась, так что для всех он как был, так и остался старым холостяком.

Став в 1853 году главой семьи и, соответственно, торгового предприятия, Василий был вынужден на время отвлечься от своей насыщенной интеллектуальной и личной жизни. Но и это сослужило добрую службу — влияние Василия Петровича на младших братьев и сестер, на их мировоззрение и образование было колоссальным, и, наверное, именно с его легкой руки Боткины на десятилетия раньше других московских купеческих семей перешагнули узкие сословные рамки и стали активно участвовать в культурной жизни страны.

Дом в Петроверигском переулке при новом хозяине преобразился — стал очень веселым и гостеприимным. Афанасий Фет, активно захаживающий туда в те годы, так описывал его в своих воспоминаниях: «По большому числу членов семейства, достигших зрелости, боткинский дом в ту пору можно было сравнить с большим комодом, вмещающим отдельные закоулки и ящички». В одном из таких «закоулков» сам Афанасий Афанасьевич нашел кое-кого для себя очень интересного, а именно, младшую сестру Василия Петровича, Марию. К 1857 году Мария Петровна осталась единственной девицей в доме, все ее сестры были уже замужем, а за ней прочно закрепился ярлык старой девы — к моменту знакомства с Фетом ей минуло 28 лет. Маша не слыла красавицей, но была добра и обладала покладистым характером, большим достоинством этой девицы в глазах искателей ее руки было и солидное приданое, значительно большее, чем у ее сестер, — 100 тыс. руб. Словом, два одиноких сердца нашли друг друга и вскоре сыграли веселую свадьбу, не где-нибудь, а в Париже. И чтобы потом ни говорили сплетники о том, что незаконнорожденный поэт, годами сражавшийся с безденежьем и боровшийся за право носить фамилию своего отца — Шеншин и дворянское звание, женился по расчету, брак этот оказался очень удачным, и Шеншины прожили в мире и согласии 35 счастливых лет.

Что же касается Василия Петровича, то со временем, передав дела младшим братьям — Петру и Дмитрию, о которых речь пойдет ниже, он совсем отошел от семейного бизнеса. Много путешествовал по Европе, живал в Санкт-Петербурге, продолжал печататься в периодике. Со временем, правда, он стал писать реже, все больше предаваясь эпикурейству, а затем серьезно заболел. Друзья сетовали, что характер Базиля с годами испортился, он часто бывал грустен, скептичен, порой раздражителен. Впрочем, как и в свои лучшие дни, Василий Петрович и в пожилом возрасте оставался радушным хозяином и очень любознательным человеком. Скончался Василий Боткин в 1869 году в столице, завещав 70 тыс. руб. на поддержку учебных, научных и художественных учреждений, остальное — своим сводным младшим братьям и сестрам. В свои последние минуты он остался верен себе и ушел из жизни так же, как и шел по ней — красиво, под звуки Бетховена, которого исполняли для него приглашенные музыканты.

Второй сын Петра Кононовича — красавец Николай интересовался делами фирмы куда меньше старшего брата, главной страстью его жизни были путешествия, за что друзья и прозвали его туристом. Жил же он большей частью в Париже. Николай был такой же весельчак и эпикуреец, как его брат, и тоже был очень щедрым. Он дружил с писателями — Тургеневым, Гончаровым, Герценом, художниками — Ивановым, Айвазовским, а также принял большое участие в судьбе Гоголя. В 1840 году в одной из венских гостиниц молодой Николай случайно столкнулся с не на шутку расхворавшимся писателем. Что за недуг напал тогда на Гоголя — нервы ли, лихорадка ли, врачи толком объяснить не могли, но в состоянии, по собственному признанию, он был ужасном и терзался предчувствиями скорого конца. Добрым ангелом, буквально выходившим Николая Васильевича, стал 27-летний Боткин. Поставив Гоголя на ноги, он проводил его в Венецию, а затем в Рим. Смерть же самого Николая Петровича стала для его родственников неожиданностью — он трагически погиб за границей в 1869 году.

Преемники

 

Главой же чайного дела Боткиных и его душой на долгие годы стал сын Петра Кононовича от второго брака — Петр. Он появился на свет в 1831 году и был почти на 20 лет младше Василия, и на 18 — Николая. Думается, склад характера и наклонности этого наследника были вполне по душе основателю чайного дела Боткиных. В отличие от старших братьев Петр Петрович к богеме не тянулся, за границу ездить был не охотник, а вот бизнесом очень интересовался. К тому же Петр унаследовал деловую хватку и коммерческие способности батюшки.

В 1854 году, через год после смерти Боткина-старшего, его наследники преобразовали отцовскую фирму в торговый дом «Петра Боткина сыновья». В конце 60-х у Боткиных появились розничные магазины в Москве и Санкт-Петербурге, а в 1893 году под чутким руководством Петра Петровича предприятие акционировалось и получило статус товарищества с основным капиталом в 1,2 млн руб. В правлении товарищества состояли члены семьи Боткиных, а также зятья Петра Петровича (у него было три дочери). Петр Боткин расширил семейное дело и стал участвовать в создании других предприятий. В частности, он вложил деньги в производство сахара, купив и модернизировав Новотаволжанский свеклосахарный завод, участвовал в учреждении товарищества Московского сахарорафинадного завода и ряда других предприятий.

Петр Петрович также отличался религиозностью. Был старостой приходского храма Боткиных церкви Успения Пресвятой Богородицы на Покровке, старостой Архангельского собора Московского Кремля, старостой храма Христа Спасителя, много жертвовал на православные церкви, а также на благотворительность. Ну а кроме того, этот Боткин не чурался и общественной работы и избирался гласным Московской городской думы. Скончался он в 1907 году, пережив большинство своих братьев и сестер, увы, после его смерти семейное дело пришло в упадок.

Ближайшим соратником Петра Петровича в семейном бизнесе был его старший брат Дмитрий, в котором счастливо и без всякого внутреннего противоречия уживались два фамильных качества Боткиных — предпринимательская жилка и тяга к культуре. Передоверив энергичному Петру все внешние дела фирмы, Дмитрий Петрович сосредоточился на кабинетной работе и документах. А в свободное время он занимался коллекционированием предметов искусства и книг. Поначалу Дмитрий собирал скульптуру, старинную мебель, гобелены, а затем начал коллекционировать произведения западноевропейской живописи, и, надо сказать, тонкий вкус никогда не подводил этого коллекционера — в его галерее можно было встретить работы лучших художников французской, немецкой и испанской школ. После смерти Боткина, случившейся в 1889 году, его бесценная коллекция была разделена между наследниками. Близкий друг Павла Михайловича Третьякова, Боткин нередко был его первым советчиком при формировании знаменитейшей коллекции, хотя сам русской живописью не интересовался. В 1877 году Дмитрий Петрович занял должность председателя Московского общества любителей художеств, на которой оставался до конца своих дней, он также был членом совета Московского училища живописи и ваяния, почетным академиком Императорской Академии художеств.

Как и Петр Петрович, Дмитрий отличался религиозностью и много жертвовал церкви. Но в отличие от брата, наверное самого сдержанного и нелюдимого из всех братьев Боткиных, Дмитрий был очень общительным и веселым человеком, а также радушным хозяином блестящих праздничных обедов и балов.

Самый младший сын Петра Кононовича, Михаил, также оставил свой след в истории русской культуры, он был художником и коллекционером. Михаил появился на свет в 1839 году. Способности к рисованию обнаружились у него очень рано, учился он в Императорской Академии художеств, а после нее, следуя примеру и советам космополитичных старших братьев, отправился набираться эстетических впечатлений в Европу — в Италию, Францию, Германию. Там он сдружился со многими русскими художниками, а особенно близко сошелся с Александром Ивановым, и стал собирателем его работ. После внезапной смерти автора «Явления Христа народу» Боткин оказался основным распорядителем творческого наследия художника, а спустя несколько десятков лет Михаил на свои средства издал первую монографию об Иванове «А.А. Иванов. Его жизнь и переписка». Михаил прожил долгую жизнь (он умер в 1914 году) и почти полвека посвятил собирательству. Его коньком были предметы ренессансного, античного, византийского, готического и древнерусского искусства, коллекционировал он и картины. Богатейшая коллекция размещалась в доме Боткина в Санкт-Петербурге и была открыта для просмотра. Сегодня многие эти сокровища хранятся в Эрмитаже.

Карьера Михаила как художника развивалась удачно, его творчество, выдержанное в традициях строгого академизма, современники ценили. Вскоре после возвращения из первого заграничного путешествия Боткин стал академиком исторической живописи, а затем к этому званию прибавилось почти два десятка других. Михаил имел чин тайного советника, был директором Музея Императорского общества поощрения художеств в Санкт-Петербурге, членом совета Академии художеств, членом Археологической комиссии, ряда российских и иностранных художественных обществ. Кроме этого, Михаил Петрович обладал коммерческими талантами и участвовал в работе ряда предприятий.

Доктор

 

Наверное, ни один из сыновей Петра Кононовича не вызывал у него столько беспокойства, как его 11-й из оставшихся в живых детей — Сергей. В семье Боткиных потом еще долго вспоминали о том, как, глядя на этого непоседливого сорванца, к девяти годам несмотря на все старания учительницы так и не выучившегося толком читать, отец сокрушенно махал рукой и бурчал: «Ну, такого дурака только в солдаты!» Мог ли подумать тогда почтенный купец, что именно этому его сыну суждено стать самым знаменитым Боткиным, что его имя будут носить больницы и улицы, что ему поставят памятники на родине, а его слава перешагнет пределы России.

Будущий великий врач появился на свет осенью 1832 года. На его формирование колоссальное влияние оказал старший брат Василий. Вовремя поняв, что к этому ребенку нужен особый педагогический подход, он уговорил отца повременить с выводами о его будущем и сменил учителей. А вскоре Сережа стал отлично учиться, взахлеб читая книги, которые то и дело стягивал из обширной библиотеки старшего брата, кроме того, у мальчика обнаружились выдающиеся математические способности. В юные годы в жизнь Сергея Боткина вошла и музыка, большим ценителем которой он, сам превосходно играя на виолончели, оставался до конца своих дней.

Окончив первоклассный частный пансион, Сережа задумался об университетском образовании и стал готовиться к поступлению в Московский университет, конечно на математический факультет. И кто знает, получила ли бы Россия своего прославленного клинициста, если б не вышел в то время высочайший указ, запрещающий лицам недворянского происхождения поступать в университет на все факультеты, кроме медицинского. Делать нечего, пришлось молодому человеку идти учиться на доктора. То, что медицина — его призвание, этот врач от Бога понял далеко не сразу, любовь к будущей профессии зарождалась и крепла в нем постепенно, но к концу обучения все стало на свои места: отныне жизнь Боткина была неразрывно связана с врачеванием. В 1855 году, окончив с отличием университет, единственный из своих сокурсников выдержавший выпускной экзамен на степень доктора, а не лекаря, молодой человек попал в самое пекло Крымской войны. Несколько месяцев он служил в военном госпитале под началом блестящего Николая Ивановича Пирогова, высоко оценившего его способности, но хирургом, как Пирогов, Боткин не стал — этому помешало слабое зрение.

Вернувшись с фронта, Сергей Петрович решил продолжить образование (в том, как велось преподавание медицинских дисциплин в те времена в Московском университете, он видел много изъянов) и отправился за границу. Четыре года жизни и изрядная часть отцовского наследства ушли на стажировки Боткина у лучших физиологов, терапевтов, невропатологов, клиницистов в Германии, Австрии, Франции, Великобритании. Во время этого путешествия Боткин нашел близкого друга — талантливого молодого врача Ивана Сеченова, будущего создателя первой в России физиологической научной школы, также стажировавшегося в Европе. За границей Боткин и женился — на дочери небогатого чиновника Анастасии Александровне Крыловой, с которой познакомился еще в Москве. Этот счастливый союз продлился не очень долго: в 1873 году Анастасия Андреевна умерла. Второй женой врача стала аристократка — Екатерина Алексеевна Мордвинова, урожденная княжна Оболенская, этот брак тоже был очень удачным. Как и Петр Кононович, Сергей Петрович был главой большой семьи — у него было 12 детей.

Все болезни — от головы

 

На родину Боткин вернулся в 1859 году, а в 1860-м, получив степень доктора медицинских наук, он начал работать в терапевтической клинике Медико-хирургической академии в Санкт-Петербурге. Вскоре, в возрасте 29 лет, Боткин стал профессором. Сергей Петрович сразу же завоевал любовь студентов и других врачей клиники, а вот отношения с шефом — главой клиники профессором Шипулинским у него не заладились. Вскоре Шипулинский подал в отставку, и первой кандидатурой на его место был Боткин, но руководство не спешило с этим назначением, и занять кресло директора молодому профессору удалось лишь после настойчивых требований его учеников и коллег. Возглавлял клинику Боткин почти три десятка лет и отдавал ей все свои силы, нередко сетуя, что в сутках лишь 24 часа, а не 40. Он учил студентов, принимал больных, проводил исследования и анализы в созданной им клинической научно-медицинской лаборатории, одной из первых в стране — здесь были заложены основы отечественной экспериментальной фармакологии, терапии и патологии.

Как известно, деятельность Сергея Петровича — это целая эпоха в отечественной клинической медицине, он основоположник ее физиологического направления и создатель крупнейшей школы российских клиницистов. Боткин призывал коллег рассматривать организм человека как единое целое, неразрывно связанное с внешней средой и управляемое нервной системой. Развитие внутренних болезней идет от нервной системы и очень часто связано с душевными переживаниями больного. Болезнь никогда не затрагивает какой-то один орган, а влияет на весь организм — отсюда вывод: лечить нужно не болезнь, а человека, и подходить к каждому пациенту индивидуально и с любовью. И, конечно, значительную роль в развитии болезни, как считал Боткин, играет окружающая среда.

Сергей Петрович потратил много сил на изучение и улучшение медицинского обслуживания и снижение смертности в России. Он способствовал созданию в России первой бесплатной амбулатории и больницы (Александровская больница в Санкт-Петербурге, позже переименованная в больницу имени С.П. Боткина). Что же касается Городской клинической больницы имени С.П. Боткина в Москве, то имя великого врача она получила в 1920 году. Ранее же это медицинское учреждение носило имя человека, по завещанию которого была построена, — Козьмы Терентьевича Солдатенкова, удачливого коммерсанта, щедрого мецената и друга семьи Боткиных.

Боткин также инициировал создание эпидемиологического общества, которое боролось с распространением эпидемических заболеваний. Со временем за Сергеем Петровичем Боткиным закрепилась еще и слава тончайшего диагноста, кроме того, он вошел в историю еще и тем, что впервые описал инфекционную болезнь, которую все его коллеги считали желудочно-кишечным катаром с механической задержкой желчи и называли катаральной желтухой — это болезнь Боткина, или вирусный гепатит А.

Известно также, что Боткин, человек совсем не корыстный, бедных людей лечил бесплатно, тогда как с состоятельных своих пациентов брал приличные гонорары. Кроме того, Боткин выступал за право женщин на высшее медицинское образование — по его инициативе в столице были открыты первые женские врачебные курсы, он также организовал школу фельдшериц.

В научных и медицинских кругах Боткина уважали, а простое население слагало о нем легенды. Авторитет Боткина был высок и в мировом сообществе. В 1866 году он стал членом Медицинского совета Министерства внутренних дел, в 1878 году — председателем Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова, он входил в главное управление Общества попечения о раненых, работал заместителем председателя Комиссии общественного здравия Санкт-Петербурга. Всего же Сергей Петрович был членом 35 русских и девяти зарубежных медицинских ученых обществ. Он избирался гласным Петербургской городской думы и был известным благотворителем.

В том же 1872 году Сергей Петрович был назначен лейб-медиком императорской семьи — это был беспрецедентный случай: ранее членов императорской фамилии лечили лишь иностранцы. Лейб-медиком царской семьи был и сын Сергея Петровича — Евгений, тот самый, кто после Октябрьской революции, повинуясь долгу, наотрез отказался покидать своих высокопоставленных пациентов — последнего российского императора Николая II и его семью — и встретил вместе с ними мученическую смерть в подвалах Ипатьевского дома в Екатеринбурге.

В редкие часы отдыха Сергей Петрович общался с друзьями, а их у него было очень много. Как и большинство Боткиных, он был накоротке с представителями культурной и научной элиты: дружил с Крамским, Салтыковым-Щедриным, Менделеевым, Рубинштейном и многими другими. Умер Сергей Петрович в декабре 1889 года от болезни сердца.