Владимир ЗИНЧЕНКО: мы — «нация мозгов», и именно этим интересны миру

Текст | Николай МАКАРОВ
Фото | Александр ДАНИЛЮШИН

Компания «ВЕДА» (Протвино) — один из ведущих российских производителей профилактических ветеринарных препаратов и товаров для животных, причем не только для внутреннего рынка, но и на экспорт, поскольку ее продукты обладают глобальной конкурентоспособностью. О подходе к развитию предприятия и о схеме коммерциализации высокотехнологичных достижений, которое оно использует, рассказывает директор компании кандидат технических наук, заслуженный деятель науки и техники Московской области Владимир Зинченко.

Кризисная помощь

— Владимир Борисович, в этот кризис объемы ваших поставок, насколько мы знаем, не только не сократились, но расширились почти на четверть?

 

— Да, это так. Вы знаете, второй раз в жизни компании «ВЕДА» очень помог кризис.

Первый раз это было в 1998 году, когда мы, благодаря кризису, смогли стать на ноги. Помню, до кризиса-1998 никак не получалось развернуть собственное производство, к чему мы с супругой очень стремились: я инженер-технолог, а она биолог, тогда писала докторскую, сейчас уже доктор биологических наук, ключевой человек, формирующий научный потенциал нашей компании.

Нам, как разработчикам с опытом производственной деятельности, коллеги предлагали выпустить на рынок продукт на базе уникальной технологии переработки хвои, созданной еще в 70-е годы в СССР. Хотя она получила определенное развитие в недрах знаменитого НИИ эпидемиологии и микробиологии им. Н.Ф. Гамалеи РАМН, но совершенно недостаточно была воплощена в препаратах медицинского и ветеринарного назначения.

У нас было представление о том, как наладить производство, были контакты с химическими лабораториями — потому что собственных мощностей на первых порах не существовало. Но мы не обладали финансовыми возможностями из-за тотальной долларизации экономики.

Вы же помните: рубль вообще почти ничего не значил, был очень слабой валютой. Зарплату платили долларами, даже в магазинах расплачивались зачастую долларами. И деньги были только у экспортеров и тех, кто продавал импортные товары.

На российском рынке в сфере зообизнеса абсолютно доминировала импортная продукция: несмотря на стоимость транспортировки и импортные пошлины ей не было альтернативы.

— А кризис 1998 года создал стимулы для импортозамещения?

 

— Совершенно верно. Благодаря ему стало выгодно производить в России. И в этой ситуации мы стали развиваться как научно-промышленная компания.

«ВЕДА» на первых порах стала партнером фирмы «Микро-Плюс», созданной в то время при НИИ им. Гамалеи, и одной из финских биотехнологических корпораций. Совместными усилиями мы выпустили на российский и международный рынки препарат фоспренил. В то время это была очень перспективная, высокотехнологичная разработка — новый противовирусный препарат широкого спектра действия для использования в ветеринарии.

Закалку нашей фирме — и технологическую, и маркетинговую, и с точки зрения обеспечения качества продукции — дало именно партнерство при выпуске фоспренила.

Перед компанией «ВЕДА» стояла задача наладить фармацевтическое производство «на уровне»: обеспечить чистоту, стерильность, использование высокоточных дозаторов, укупорку с помощью специальных колпачков, а также упаковку высокого маркетингового уровня, в которой не стыдно было бы предъявить этот продукт и российскому, и западному рынку.

Получение субстанции организовывали в ряде лабораторий в Москве, а производство готового препарата — в подмосковном Оболенске: тогда у нас еще не было собственных мощностей. На базе различных НИИ осуществляли как разработку методов контроля качества, так и сам контроль.

«ВЕДА» успешно решила задачу по производству нового высокотехнологичного препарата, с самого начала своей работы показав себя компанией, способной обеспечить европейский уровень качества.

Препарат до сих пор пользуется большим спросом, хотя «ВЕДА» в силу ряда причин отошла от его производства. Мы сосредоточились на разработке и выпуске ветеринарной продукции, основанной на использовании огромного опыта фитотерапии.

— То есть стали не просто производственной, но научно-производственной компанией?

 

— Совершенно верно! Мы нашли для себя экологическую нишу и начали исследовательскую работу в направлении фитотерапии для животных. В то время это были пионерные разработки, которые требовали концептуального подхода ко всем стадиям испытаний. В том числе и к определению статуса фитопродукции, и к разработке понятийного аппарата в этой области.

Этапы испытаний лекарственных средств в ветеринарии такие же, как в медицине — лабораторные, доклинические, клинические. Но по временным рамкам и стоимости они более приемлемы: не надо быть производственным гигантом для того, чтобы готовить такие препараты к выходу на рынок.

Конкуренты поменяли прописку

— Сегодня «ВЕДА» производит широкий спектр продуктов для зоорынка и животноводства…

 

— Даже не широкий, а широчайший — в мазевых, таблеточных, капельных формах… Это и лекарственные средства, и витаминные добавки, и фито-минеральные комплексы, различные виды для специального кормления — и все для братьев наших меньших. А также косметика для животных, моющие и гигиенические средства для них.

«ВЕДА» была, кстати, первым российским предприятием, которое предложило на нашем рынке еще в конце 90-х годов качественные шампуни для животных. До этого шампуни завозились из Голландии, Польши… Мы смогли сломать монополию импортной продукции и по этому, и по другим видам ветеринарной продукции, косметики, функциональных кормов (витаминных, фито-минеральных) для животных.

В чем монополию сломать не в наших силах, не в силах среднего бизнеса вообще — это технологическое сырье, из которого производится продукция. Его приходится завозить из-за рубежа, прежде всего из Германии, что приводит к увеличению себестоимости конечной продукции. Увы, отечественная химическая промышленность как «легла» в 90-е годы, так и «лежит» до сих пор…

Кстати, отсутствие гарантий, что нам будут доступны необходимые комплектующие, создает очень много проблем для налаживания производства новых продуктов и препаратов. Это — мощный ограничитель нашего развития.

Таким образом, российское производство лекарственных средств и зоопродуктов сегодня находится в очень серьезной зависимости от иностранных компаний. Это большая государственная проблема, и необходимо создавать стимулы для развития производства компонентов в России.

Однако если брать ценовые параметры и соотношение «цена — качество», все равно мы более конкурентоспособны, чем импортеры, в целом ряде сегментов зоорынка.

— Но многие бывшие импортеры рынка зоотоваров уже производят продукцию в России…

 

— Большинство иностранных компаний создали российское производство — так привлекателен российский зоорынок. Рост в предкризисные времена составлял до 20% в год!

Российский зоорынок — это сегодня рынок с самыми высокими темпами роста в мире. Сочетание больших размеров страны, численности населения, необеспеченности его зоотоварами и повышающегося качество жизни делает его на сегодня самым привлекательным рынком зооветеринарной продукции в мире.

Зообизнес — очень специфический вид бизнеса, он формирует сферу взаимодействия человека и животного в домашних условиях человека. По сути, это формирование новой среды обитания и для животного, и в какой-то степени для человека — потому что на него это тоже накладывает ограничения.

Содержание, кормление, уход — все это инструменты формирования такой среды. Раньше большой редкостью были профессиональные клетки для животных или, скажем, туалеты для животных. Сегодня мы не можем себе представить содержание даже такого относительно «простого», давно живущего с человеком животного, как кошка, без различных аксессуаров.

Конечно, между человеком и животным есть противоречия. Скажем, многим людям не нравятся запахи животных. А для животных это важнейший физиологический фактор… И полностью избавить хозяев от запахов — значит создать для животных стрессовую ситуацию.

Постепенно люди отучаются от сугубо потребительского отношения к животным, отношения к ним как к игрушке, воспринимают их почти как членов семьи, о комфорте которых они всячески заботятся. Это формирует правильную парадигму содержания животного, определяет спрос на все новые и новые продукты для животных.

Все эти факторы определяют перспективы развития зоорынка в мире и рост его в нашей стране. Хотя, конечно, рост не будет вечным — уже сегодня мы видим симптомы насыщения рынка.

Для лошадей — как для людей

— Как вы и другие российские компании выживают на этом рынке — где ведущие мировые корпорации стали, по сути, внутренними российскими производителями?

 

— За счет того, что, помимо владения современными маркетинговыми технологиями, мы предлагаем инновационный продукт. Продукт, обладающий глобальной конкурентоспособностью. Это единственный способ выживания на современном мировом рынке.

Свою продукцию мы поставляем на иностранные рынки — как на рынки стран ближнего зарубежья: СНГ и Балтии, так и в дальнее зарубежье. Знают о нас и проявляют интерес к нашей продукции в США, Германии, других странах.

Особым спросом в настоящее время пользуется наша продукция для коневодства. В числе наших покупателей — десятки предприятий коневодства.

В том числе одна из немногих государственных структур, с которой мы давно и плодотворно сотрудничаем, — Кремлевский конный полк. Он с удовольствием пользуется нашей продукцией в сфере коневодства, но там очень жестко детерминированный бюджет, потому слишком многого тамошние кавалеристы позволить себе не могут.

Особенно нам приятно, что продукцию «ВЕДЫ» признали конники в Германии, стране — ведущем мировом производителе ветеринарной продукции и товаров для животных, довольно жестко защищающей свой внутренний рынок. Но при этом наши шампуни, гели для лошадей пользуются там большим вниманием профессионалов.

Это очень важное признание, дороже многих медалей. Ведь шампуни и другие продукты для лошадей — это один из самых сложных продуктов для животных. По уровню требований он не уступает косметическим и гигиеническим средствам для человека.

— Потому что лошадь — животное дорогое?

 

— Это с одной стороны, с другой — животное очень чувствительное. Шампуни для лошадей должны быть очень мягкими, гипоаллергенными… А гели — с очень щадящим, нежестким, но эффективным воздействием. Они способствуют снятию мышечных и суставных болей, снижению травм у животных.

Именно этот наш опыт в создании продуктов, соответствующих высоким требованиям, таким же, как и для медицинских препаратов, привел к тому, что в период текущего кризиса, характеризующегося дороговизной лекарств, ими стали пользоваться люди.

В частности, люди широко используют наши гели, шампуни, кремы. Конечно, я как производитель не могу рекомендовать такое использование — это было бы некорректно с моей стороны. Но могу сказать, что технологические требования при производстве этой продукции на нашем предприятии очень высоки. Полностью налажен контроль входящего сырья и готовой продукции по очень высоким критериям качества. Поэтому мы уверены, что наша продукция — «с человеческим лицом», а не «стяжательским», и степень защиты в них заложена «человеческая».

Регулятор по совместительству

— А не планируете сертифицировать свои препараты как медицинские?

 

— Мы над этим думаем, но пока такая сертификация — дело не ближайшей перспективы. Сегодня бы разобраться с регулированием ветеринарного рынка и рынка зоотоваров — в этом регулировании, на мой взгляд, много несообразностей.

Регистрацией лекарственных средств для животных занимается ФГУ ВГНКИ Минсельхоза России. Вся процедура получения официального статуса проходит через этот институт: контроль доклинических испытаний, согласование технических условий, инструкций по применению…

— Но насколько этот институт и вообще регулятор отрасли «заточены» под проблемы зоорынка?

 

— Конечно, и для контрольного института, и для Минсельхоза это периферийная тематика. Главный фокус внимания для них — сельскохозяйственная ветеринария, то есть работающая на получение продукции животноводства.

Однако сегодня, как я уже говорил, зоорынок — огромный рынок со значительными оборотами, с очень специфическими проблемами, весьма сильно выходящими за рамки проблематики сельскохозяйственной ветеринарии. И его регулирование — совершенно самостоятельная тема. Появилось новое определение: «непродуктивные животные» — это те наши «братья меньшие», которые живут с нами вместе и не являются объектами гастрономических пристрастий человека.

Отдельная проблема нашего рынка — регулирование в сфере производства и оборота лекарственных средств через их регистрацию и повторение этой процедуры каждые пять лет. Есть, допустим, заводы, производящие 5-процентную глюкозу в Москве и в Ставрополе по одной и той же технологии. Сегодня каждое предприятие должно самостоятельно проводить регистрацию, а по истечении срока и повторную регистрацию этих стандартных препаратов. При этом Государственный реестр лекарственных средств для животных существует только в электронном виде, а Минсельхоз выдает производителю индульгенцию на его выпуск в виде регистрационного свидетельства.

Мне кажется более логичным другой подход. Есть стандартный препарат — получите аттестат и лицензию, подтверждающую, что технология производства у вас соответствует всем необходимым требованиям, и производите. Зачем же каждому новому производителю регистрировать его заново и только на себя?

При этом у появившейся системы регулирования зоорынка есть и плюсы. Есть теперь продукты, которые не подпадают под избыточную регламентацию. Это, например, косметические и гигиенические средства, корма и дополнительные функциональные корма для непродуктивных животных.

— Но идеологически Закон об обороте лекарственных средств нуждается в совершенствовании?

 

— На мой взгляд, да. Мне кажется, в законодательстве, регулирующем фармрынок, прежде всего нужно определить базовые термины. Пока это, к сожалению, не сделано.

Третья проблема в сфере регулирования растущего зообизнеса — регулирование поставок на внешние рынки. Очень часто приходится ломать голову, чтобы правильно описать продукцию по нашему классификатору ВЭД. А какие проблемы бывают с классификаторами других стран, в частности ближнего зарубежья?

На Украине, например, нет понятия «дополнительный функциональный корм»: там эти продукты проходят как ветеринарные препараты, представляете? Приходится подчиняться их требованиям и регистрировать корма как препараты.

— А это время и деньги…

 

— Конечно.

Кстати, похожие проблемы с Белоруссией — несмотря на существование союзного государства и на то, что у нас с Белоруссией единое таможенное пространство. Единые стандарты, классификаторы продукции пока, увы, не выработаны. Сегодня Россия, к сожалению, недостаточно отстаивает интересы поставщиков продукции на экспорт.

Мне очень импонирует американская система регулирования. Там компания отвечает всеми своими активами по тем обязательствам, которые она сама декларирует при выходе на рынок: государство гарантий на себя почти не берет. Утверждает компания, что ее препараты безопасны при определенных видах применения, — значит, должна быть готова ответить за это утверждение и в рамках гражданских, и в рамках уголовных исков. Это очень эффективный подход.

— В том числе обладающий антикоррупционной эффективностью?

 

— Конечно. Ведь потребителей не подкупишь. Впрочем, и у этой системы регулирования были фиаско, но в целом она среди систем регулирования наиболее совершенная.

Мы постоянно совершенствуем систему качества по международным стандартам, сотрудничаем с экспертами, знающими международные системы. Контроль качества в нашем бизнесе — это один из ключевых аспектов. Причем он должен быть попроцедурным, чтобы не было возможности нарушить технологию ни на каком этапе.

Если произойдет нарушение технологии, мы не только потеряем конечную продукцию, но вынуждены будем платить за ее утилизацию, а это чуть ли не большие расходы, чем на собственно производство.

Формула независимости

— Какова формула развития компании «ВЕДА»?

 

— Как я уже говорил, на начальном этапе мы специализировались на использовании результатов высоких технологий в более «приземленной» сфере. Для того, чтобы сделать эти технологии общедоступными.

Затем в процессе адаптации к требованиям рынка при необходимости обеспечивать развитие за счет собственных средств и поднимать уровень рентабельности за счет снижения затрат мы изучили огромный опыт народной медицины, освоили уже готовые знания, опыт и на этой основе разработали целый спектр уникальных препаратов. Хотя у нас есть и фундаментальные достижения, акцента на них мы не делаем: мы не НИИ, а бизнес-структура.

У компании «ВЕДА» нет заимствованных продуктов: все продукты, ноу-хау — наши собственные. Именно это дало нам возможность стать на рынке пионерами, и даже единственными в своем роде. И это не просто слова, подтверждением служит то, что нашу продукцию активно пытаются копировать.

— Успешно?

 

— Копировщики не обладают нашими ноу-хау, потому это всего лишь некое подобие. Но копирование рыночного продукта, пусть и с неполным набором свойств — естественный рыночный процесс: если есть первые, значит, рано или поздно появятся вторые.

Конечно, мы тоже анализируем мировой рынок — смотрим продукты, которые выпускают, к примеру, на Западе, оцениваем их эффективность, воспроизводимость, целевое назначение. И стараемся сделать собственные продукты соответствующих целевых групп эффективнее, дешевле — за счет более удачных технологических решений.

Именно конкурентоспособность на рынке определяет способность компании создавать инновации. Ведь она создает маржу, определяющую последующее развитие.

Наше развитие всегда определялось, с одной стороны, факторами спроса и сбыта, мы должны не только окупать проекты, но и вкладывать в новые. С другой стороны, мы всегда думали о будущем — а значит, финансировали перспективные разработки. Надеемся, что нам будет, что предложить рынку и через пять лет, и через десять, и через двадцать.

Но компания не может выходить за область допустимых значений текущей коммерческой эффективности. Кроме всего прочего, это вопрос независимости компании, самостоятельного ее развития, то есть не менее важный стратегический вопрос.

Если факторы независимости не соблюдены, развитие бизнеса на определенном этапе может столкнуться с непреодолимыми препятствиями. Либо созданными акционерами, интересы которых отличаются от интересов развития бизнеса, либо обладателями прав на интеллектуальную собственность, у которых поменялись приоритеты. Либо со стороны держателей каких-то арендуемых имущественных ресурсов, например помещений, которые понимают, что быстрорастущая фирма может дать им возможность получения сверхприбыли.

Поэтому компания наша — без размытой собственности, она использует почти исключительно собственные интеллектуальные продукты и не первый год работает в собственных офисных и производственных помещениях.

— А для многих ваших коллег аренда стала убийственной для бизнеса…

 

— Вот именно. Кроме того, мы прекрасно знаем также о проблеме рейдерства по отношению к высокоэффективным бизнесам. Рейдеры могут использовать самые разные уловки. Чтобы защититься от них, нужно соблюдать правила безопасности.

Итак, предприятие должно быть независимым «политически», экономически, независимым от отношения со стороны тех или иных персон в органах власти, независимым территориально…

— Это прямо схема построения коммунизма на одном отдельно взятом предприятии…

 

— По крайней мере, такая защищенность позволяет развиваться уверенно.

НПО по-рыночному

— Итак, вы развиваетесь в первую очередь «на свои»?

 

— Да. Хотя опыт переговоров с инвесторами был, и успешный, но пока не сложилось…

Развиваемся в общем-то неплохо. Компания «ВЕДА» сегодня превратилась в довольно крупную научно-промышленную лабораторию с серьезными собственными испытательными и производственными площадями…

«ВЕДА», как я уже говорил, выпускает ассортимент очень разнородной продукции. Знание свойств растительного сырья позволяет нам выстраивать целую линию продуктов на основе различных комбинаций компонентов и производить на одной технологической линии мази, на другой — капли, на третьей — таблетки. То есть это комплексное мелко- и среднесерийное производство.

Как компания, мы диверсифицируем свою деятельность: исследования, производство, торговля. При этом все сферы увязаны в рамках системного подхода к управлению.

— Фактически это модель НПО?

 

— Да, очень близко к НПО.

Моя супруга возглавляет исследовательско-аналитическую структуру в рамках нашего небольшого холдинга. Эта структура собирает информацию о рынке, как со стороны потребителей, так и со стороны производителей, для выявления того, чего на рынке попросту нет: например в параллельных областях фармацевтического и косметического производства. А также ведет работу по разработке новых рецептур, изучению действующих веществ, оформлению технической документации, регистрации и сертификации готовой продукции.

Осваиваем новые направления деятельности. У нас, в частности, относительно недавно появилось очень интересное и перспективное направление — съедобные игрушки для кошек, «правильный» шоколад для собак…

Ассортиментная политика «ВЕДЫ» строится не только по видам животных — лошади, кошки, собаки, но и по принципу линеек. Есть отдельные линейки для восстановления суставов, для зубов, костей, для шерсти и т.д.

На профессиональных выставках демонстрируем весь этот ассортимент — и даем, например, щенкам самим выбирать, что им больше всего по вкусу. Такой вот экономичный и при этом эффективный вариант первоначального — потребительского тестирования продукции.

Очень хотим создать собственный питомник животных для испытаний — это в наших планах на ближайшие несколько лет.

НИИ как институты развития

— Можно ли сказать, что ваш опыт коммерциализации высокотехнологичных достижений — модельный для нашей страны?

 

— Судить не нам. Я могу только рассказать о сути этого опыта.

«ВЕДА» занялась относительно простыми приложениями высоких технологий не от хорошей жизни. В начале 90-х часть нашей команды была в числе создателей предприятия, занимавшегося высокими технологиями. Мы сотрудничали с Институтом прикладной микробиологии и ВГНКИ. Занимались очень серьезной, «большой» задачей: совершенствованием технологии получения бифидосодержащих препаратов, работали в тесном контакте со знаменитым Московским НИИ эпидемиологии и микробиологии им. Г.Н. Габричевского. Теперь все знают — из рекламы, что бифидобактерии нормализуют микрофлору кишечника. Это профилактика и лечение кишечных инфекций, особенно в первые недели жизни молодняка. Но тогда это было новое, прорывное направление в медицинской ветеринарии. Перспективное коммерческое направление.

Но в начале и середине 90-х годов в сельском хозяйстве России из-за резкого сокращения кормовой базы произошло массовое уничтожение поголовья крупного рогатого скота и свиней. Инвестиционная привлекательность направления на тот момент резко упала — каковы перспективы российского агропрома, не понимал даже сам этот агропром.

Высокотехнологичная компания стартовала довольно успешно. Однако столкнулась с организационными проблемами.

Во-первых, интересы акционеров оказались сильнее интересов развития производства. А это всегда губительное противоречие. В первую очередь нужно вкладывать в производство, а уже потом платить дивиденды.

Во-вторых, бывшие научные сотрудники трудно адаптируются к условиям производства. Они считают, что уже достаточно вложились за счет того, что придумали идеи — но производство требует ежедневного, ежечасного приложения усилий, иначе ничего не получится. Нужно четко структурировать производственную систему, административно детерминировать ее. Этого, к сожалению, не получилось.

Впрочем, мы с супругой постарались сохранить накопленный опыт и знания и продолжили заниматься этим направлением уже в «ВЕДЕ».

Я считаю, вполне реально было коммерциализировать широкий спектр продуктов научных институтов. Мы же, в конце концов, выросли из побочного продукта — а сколько еще бизнесов могли бы вырасти! Как это, скажем, произошло в Кольцове — наукограде под Новосибирском.

Там вокруг института был создан мощный кластер коммерческих предприятий — волевым усилием директора. По тому же пути шли московские и подмосковные институты в начале 90-х, но, увы, бюрократические препоны на пути инноваций большинство директоров преодолеть не смогли.

Сегодня огромные институты естественно-научного профиля позволяют себе не выпускать никакой продукции — только пухлые научные отчеты, которые, в отличие от советского времени, почти никто не контролирует. А некоторые директора таких институтов преимущественно обивают пороги ведомств и клянчат деньги.

Да, академическая наука важна вне зависимости от того, дает она практический выход сегодня или нет. Но в большинстве случаев дает, и потому не менее важно находить коммерческое применение научным достижениям.

Коммерциализация все равно де-факто происходит — но дикая, нецивилизованная. Каждый исследователь, каждая исследовательская группа сегодня зачастую сами себе фирма. Занимаются преимущественно своими делами, ничего не платя институту — даже арендную плату.

— И ничего не платя за интеллектуальную собственность института?

 

— Конечно.

Кроме того, за последние 15—20 лет каждый крупный разработчик реализовал себя в бизнесе по отдельности — а мог бы получиться синергический эффект, если бы все они остались в институте.

Сегодня мы пытаемся создать российские кремниевые долины — извне, но могли бы естественно выстроить их изнутри, если бы не попустительствовали постепенному развалу институтов. В 60—70-е годы там был создан огромный научный задел, в 80-е годы сформирован колоссальный технологический потенциал — закупалось новейшее импортное и отечественное оборудование, самое дорогое. Оснащенность на начало 90-х годов была колоссальная. И что осталось сегодня? Почти ничего…

Точно так же мы упустили шанс на развитие рыночной экономики снизу — через кооперацию. Реформаторы пошли по пути формирования рыночной экономики сверху, в результате многие интеллектуальные отрасли погибли в нашей стране и развиваются силами наших разработчиков на Западе или Востоке.

Но самое главное — не созданы механизмы изменений, инновационного развития, системного, а не в режиме ручного управления. Сейчас коммерческие начинания реализуются почти исключительно за счет энтузиазма предпринимателей — зачастую вынужденных преодолевать противодействие академического начальства. Администрации многих научных институтов мало заинтересованы в том, чтобы воплощать свои достижения в производство продукции, а государство не создало для этого стимулов.

Я считаю, что государство должно стимулировать академические НИИ к коммерциализации научных результатов — пока еще не все наши перспективные направления реализованы за рубежом. Тем более что это принесет пользу институтам и с чисто научной точки зрения: позволит создать полигоны для совершенствования их научных результатов.

Создав легальный механизм коммерциализации, институт получит значительные источники дохода на развитие академического потенциала, в том числе источники за счет реализации продукции, не связанной с основным профилем института — той, которой он не стал бы заниматься сам.

— Как это произошло в случае с вашей компанией?

 

— Совершенно верно. Любой научный центр, даже такой профильный, как, скажем, ВГНКИ, с которым мы тесно сотрудничаем, вряд ли бы занялся коммерческой реализацией проектов, связанных с разработкой новой ветеринарной продукции и товаров для животных, не имея юридических и налоговых гарантий.

Как представляется, для развития научных институтов сегодня важно децентрализовать структуру, установить четкие правила работы и научиться управлять структурой по критериям эффективности, объема используемых ресурсов, использования внутренних инвестиций, отдачи от использования интеллектуальной собственности …

Государство в последнее время обратило внимание на научно-производственную деятельность вузов. Мне кажется, важно сегодня обратиться к теме реализации производственного потенциала академических институтов.

Презумпция вины

— Какую роль средние научно-производственные компании, вроде вашей, могут и должны играть в развитии городов?

 

— Потенциально — огромную, системообразующую. Но есть масса нерешенных проблем.

На мой взгляд, в отношениях с бизнесом должна быть повсеместно внедрена система «одного окна» — хотя бы такая же, какая создана в Москве, решением органов власти этого субъекта Федерации. Предпринимателям она здорово облегчает жизнь.

Я считаю, если предприятие направлено на развитие, создает продукцию, рабочие места, занимается социально значимым, полезным бизнесом, зачем его держать на поводке различных согласований и разрешений со стороны местных органов власти и разного рода инспекций? Наоборот, нужно сделать его существование максимально комфортным. Речь не о тепличной среде — о среде, удобной для работы, а не постоянном беге с препятствиями внешнего характера.

Мне кажется, что для развития малого и среднего бизнеса в нашей стране очень недостает альтернативной кредитной и инвестиционной инфраструктуры, более широкого привлечения мирового финансового капитала. Кроме того, для снижения рисков требуется кардинальное улучшение правовых гарантий для ведения бизнеса.

Важный вопрос для среднего бизнеса — отношения с органами власти, в частности муниципальными. Конечно, должно быть сотрудничество — это часть социальной ответственности бизнеса.

Но когда мы идем навстречу, а у нас то и дело перед носом хлопают дверью… Что же это за сотрудничество? Это игра в одни ворота: взаимодействие должно быть двусторонним. Цель взаимодействия — достижение компромисса, а не подчинение, иначе это уже возвращение к административно-командной системе.

Я считаю, недопустима ситуация, когда местная власть доводит отношения с предприятиями до конфронтации, которая разрешается в вышестоящих органах власти или в судах. Вместо того чтобы заниматься развитием, мы тратим время и силы на то, чтобы выяснять отношения и доказывать свою добросовестность.

Это особенно тяжело, учитывая, что власть — любая власть, даже муниципалитет низового уровня, в нашей судебной системе обладает большим весом, чем компания. Компании нужно потратить больше усилий, чтобы победить в судах.

К сожалению, у местных органов власти нет прямой заинтересованности в развитии производственного бизнеса на своей территории.

— Они заинтересованы в некоторых видах налоговых поступлений — но не в развитии производственного потенциала?

 

— Отчасти да, но даже и налоги для местных властей, как ни странно, не становятся определяющим фактором. Серьезные налоговые платежи в бюджет муниципалитета и бюджет субъекта Федерации, который из этих средств дотирует муниципалитет, увы, не приводят к адекватному отношению муниципальных руководителей к предпринимателям.

У меня такое впечатление, что муниципальные руководители не мотивированы, по сути, ни на какое живое дело. Потому что за живое дело могут спросить. А когда муниципалитет гол как сокол, что с него спросишь? Гораздо проще клянчить деньги у субъекта Федерации, у федеральных ведомств… Поэтому сегодня и получается, что в муниципалитетах бизнес — отдельно, а власти — отдельно.

Определяющую роль в деятельности муниципалитетов зачастую играют субъективные обстоятельства.

— Какого рода?

 

— К сожалению, у нас сплошь и рядом административное управление срастается с бизнесом — и это обстоятельство оказывается определяющим в местном управлении. Пока будет существовать такая система, это будет мешать развитию и экономики, и общества. Конечно, частный интерес должен быть встроен в общественную систему, учитываться в ней, но не должен ее подавлять.

Но самая большая проблема для развития бизнеса в нашей стране — отсутствие правовой защищенности, презумпции невиновности предпринимателя по отношению к фискальным органам и органам власти вообще.

— «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать»…

 

— Вот-вот.

Сегодня налоговым инспекциям вернули право выставлять инкассо по недоказанным нарушениям. Как же так? Они же используют эти инкассо для выполнения плана! Но эта практика широко применяется…

Мы беззащитны перед всеми органами власти без исключения. Бизнесмен вынужден постоянно доказывать, что он не верблюд — налоговой, Роспотребнадзору, местным властям…

Если есть какое-то сильно заинтересованное лицо, оно при желании и коррупционных связях без труда сделает так, чтобы тебя не было на этом рынке и твоя компания вообще разорилась… Это же не секрет. Но, увы, в нашей стране пока мало что делается, чтобы решить эту проблему.

Инноваторы просят уважения

— Сегодня приходится вести бизнес, преодолевая сопротивление?

 

— Увы. Но такое развитие неэффективно, и потому экономическая, предпринимательская активность у нас совершенно недостаточная для того, чтобы поднять страну. А ведь это должен быть самый главный национальный проект.

Не знаю как кому, а мне вот, честно говоря, надоело жить в разрухе. Это мой главный мотив занятия научно-производственной деятельностью в сфере биотехнологий.

Наши отцы прошли войну, потом поднимали страну из послевоенной разрухи. Но разруху 90-х — в промышленности, в науке — мы устроили сами. Это разруха рукотворная и… в головах.

Сегодня я стараюсь восстановить хотя бы толику потенциала прошлых лет — за свои деньги. И мне хочется адекватного отношения и уважения к своему труду со стороны государства и общества, поддержки, понимания…

— Отсутствие взаимопонимания — большая общественная проблема…

 

— Да. Наше общество глубоко больно, оно расколото на тех, кто доволен своей жизнью, и тех, кто недоволен тем, как живут другие. И потенциально взрывоопасный социальный раскол, его очень трудно залечить.

Это можно сделать пропагандой той огромной пользы, которую приносит нашей стране продуктивный бизнес, и социальной ответственности бизнеса.

Я, как и многие мои коллеги — предприниматели и бизнесмены, занимаюсь благотворительностью. Причем целевой помощью: зная, что всем помочь все равно не смогу, помогаю конкретным людям и тем, кто помочь себе никак не может. Стремлюсь к тому, чтобы моя помощь пошла реально нуждающемуся человеку: ветерану на лечение, больному ребенку на конкретную операцию, но не в некий абстрактный благотворительный фонд.

Еще одна острая социальная проблема — потерянное «поколение 90-х». Его представители обучены бессистемно, у них нет правильной мотивации. Ведь они ориентированы зачастую на получение всего от жизни «здесь и сейчас», а так жить и вести бизнес в цивилизованной стране просто нельзя.

Специалисты, которых готовили в советское время, — это люди хорошо и правильно образованные. Нас учили не просто специальности — нам давали фундамент, благодаря которому мы могли эту специальность менять: мы были так хорошо подготовлены по фундаментальным дисциплинам, что имели возможность самостоятельно переучиваться. У нас формировали образовательную базу, которая давала возможность развиваться в меняющемся мире. К тому же нас учили системно мыслить, находить решения проблем, формировать правильное понимание…

Кроме того, обучение было сопряжено с воспитанием. За счет этого нам давали правильную мотивацию в жизни.

Восстановить утраченное просто обязана реформа образования. Это сегодня, я считаю, центральная проблема развития России как интеллектуальной державы.

«Догоняющая» модернизация

— Как вы оцениваете перспективы модернизации в нашей стране?

 

— Мы находимся в очень плохих стартовых условиях — должны заниматься по существу ремодернизацией, то есть восстанавливать то, что было, догонять, сокращать отставание. Как во времена Никиты Сергеевича…

Я вижу по промышленным выставкам, насколько отстали наши производители технологий — во многих областях вряд ли мы сможем догнать. Придется покупать у других, налаживать у себя лицензионное производство.

Единственное, что вселяет надежду, — отдельные области, где развитие сохранялось и есть заделы, огромные научные и технологические заделы прошлых десятилетий. Вершины советских научных достижений насколько высоки, что приоритет в некоторых из них мы не потеряли до сих пор.

К примеру, у нас в Протвино под руководством членкора РАН В.Е. Балакина в рамках совместного научно-прикладного проекта ФТЦ ФИАН им. Лебедева и ЗАО «ПРОТОМ» запущена уникальная установка электронно-лучевой терапии для лечения онкологических заболеваний, по своим ценовым, техническим и эксплуатационным характеристикам значительно опережающая существующие мировые аналоги. Эта установка обладают высокоточным селективным воздействием на опухоли и потому является наиболее эффективным оборудованием подобного типа. Сегодня оно востребовано в самых передовых онкоцентрах США, Европы, Азии… Так, запуск установки в Словакии, в Ружембероке, совсем недавно был приурочен к визиту в эту страну президента РФ Дмитрия Анатольевича Медведева.

Это выдающаяся технология, опередившая сегодня все, что есть в мире в этой области. Но сколько таких разработок осталось в активе наших НИИ и КБ? Разработок, которые не устарели и не попали за бесценок за границу?

Японцы, китайцы тащили к себе всеми правдами и неправдами технологии и научные достижения. А мы — только и знали что их разбазаривали.

Наша научная эмиграция в мире составляет десятки тысяч специалистов! Вы где-нибудь слышали об американских ученых-эмигрантах, занимающихся передовыми разработками у нас? Нет? Вот и я нет. Потому что это невозможно.

А наши — пожалуйста, уехали, прихватив то, что принадлежало не только им. Многие из тех, кто уехал, объясняют свой поступок тем, что в нашей стране они не получали достойного вознаграждения. Но ведь этим специалистам дали образование, сформировали как ученых и инженеров в нашей стране, они всему научились здесь, следуя за старшим поколением разработчиков, под его руководством!

Конечно, нет смысла сегодня с ними судиться — поезд ушел. Первоочередная задача — создать понятный и прозрачный механизм инновационного развития, чтобы работать в науке и сфере высоких технологий, чтобы заниматься инновациями в России было выгоднее, чем за границей.

Другая системная проблема — подготовка научно-технических кадров. Российские вузы продолжают выпускать десятки тысяч менеджеров, юристов и экономистов. Но где инженеры, способные работать в научно-производственной сфере, технологи, квалифицированные лаборанты, квалифицированные рабочие? Их катастрофически не хватает. И если государство не займется предметно этой проблемой, из модернизации у нас может получиться сплошной менеджмент.

И, наверное, самое главное для успеха модернизации. Наше экономическое развитие зависит от правильной мотивации людей. Система не должна быть мотивирована только на деньги «здесь и сейчас» — это контрпродуктивно. Эта модель и привела к масштабному экономическому кризису — в нашей стране и в мире.

Важно понимать, что активы — это не только недвижимость и деньги. Это не в меньшей, а даже в большей степени интеллектуальная собственность. В современном мире она — самое главное достояние любой фирмы, любого разработчика.

В глобальной экономике не так уж важно, где производится продукция. Самое главное — кто контролирует идеи и технологии. Это и есть формула богатства, победы в конкуренции стран в современном мире.

России ли не использовать эту ситуацию? Ведь мы — нация мозгов, а не сырьевых ресурсов: создание, и реализация интеллектуального потенциала — наше главное предназначение. Именно благодаря ему мы можем быть миру интересны — а не благодаря энергоресурсам. Это сегодня очень важно осознать в нашей стране на всех уровнях, чтобы сформировать правильный вектор развития.


Зинченко Владимир Борисович ООО «ВЕДА» г. Протвино Московской обл.

Родился 31 октября 1955 года в с. Ермолино Боровского р-на Калужской обл. В 1978 году окончил Московский институт химического машиностроения по специальности «инженер-механик химических производств». Кандидат технических наук. Заслуженный деятель науки и техники Московской области.

С 1978 по 1996 год работал в НИИ прикладной микробиологии в пос. Оболенск Московской обл., начав с должности техника и закончив старшим научным сотрудником.

С момента учреждения ООО «ВЕДА» в 1997 году и по настоящее время является директором предприятия.

Увлечения: путешествия, рыбалка, охота, игра в бильярд.

Женат, имеет двоих взрослых сыновей.