Юрий БЕЛЫЙ: без развития ОПК модернизация будет всего лишь лозунгом


Текст | Николай КЛИМОВ
Фото | Наталья ПУСТЫННИКОВА


ОАО «Научно-исследовательский институт приборостроения им. В.В. Тихомирова» (НИИП, г. Жуковский Московской области) — ведущий российский разработчик систем управления вооружением боевых самолетов и систем ПВО средней дальности. НИИП сыграл важнейшую роль в успехе на мировом рынке самолетов Су-27, Су-33, Су-30МКК, Су-30МК2, Су-30МКИ, Су-30МКV, на счету НИИП — знаменитые зенитные ракетные комплексы серий «Куб» и «Бук».
Несмотря на результаты работы НИИП для российских ВС и его достижения на мировом рынке, генеральный директор компании, доктор наук, профессор, член НТС ВПК при Правительстве РФ Юрий Белый убежден, что российский ОПК находится у точки невозврата, за которой наступит полная технологическая зависимость нашей страны от других государств.

— Юрий Иванович, президент страны Дмитрий Медведев говорит о модернизации как о главном приоритете для страны. Но ведь ОПК — это и есть сфера, где всегда формировался модернизационный потенциал отечественной экономики. Однако об оборонно-промышленном комплексе в контексте модернизации почему-то почти не говорится…

— Если речь идет о модернизации промышленного производства с целью выпуска инновационной продукции — это важнейшая задача для страны, потому что такая модернизация назрела и перезрела. Состояние, до которого доведена оборонка за годы реформ, — это состояние развала. А ведь оборонная промышленность и в СССР и во всем мире всегда была локомотивом прогресса. Практически все новые технологии создавались в рамках военных программ, а затем применялись в гражданском секторе.

Почти никакие средства в ОПК не вкладывались. Практически не проводилось никакого обновления оборудования. Время от времени государство спохватывается: надо же новые вооружения создавать! А на чем, позвольте спросить, их создавать? На трофейных станках 1936 года выпуска?

Если всерьез говорить о модернизации экономики, нужно первым делом перевооружать реальный сектор. Недостаточно у государства для такой масштабной задачи «живых» средств? Тогда давайте создавать льготы.

Сколько лет уже говорится о том, что нужно освободить часть прибыли, идущую на техническое перевооружение, от налогов — воз и ныне там. Получается, предприятие должно заработать прибыль, заплатить из нее государству налоги, потом дивиденды акционерам (большинство предприятий ОПК дивиденды перечисляют опять же государству) и на оставшиеся копейки ни в чем себе не отказывать — ни в техперевооружении, ни в капитальном строительстве, ни в социальном пакете…

Сколько лет говорится о том, что должен быть установлен законодательный механизм компенсации затрат на НИОКР, которые институты делают по своей инициативе — воз и здесь, за небольшим исключением, не сдвинулся с мертвой точки. Как же обеспечить заинтересованность в инновациях, если разработчики получают с конечной продукции вместо отчислений, извините, шиш?

— Но ведь финансирование ОПК за последние годы увеличилось?

— Если взять абсолютные цифры, то да. Но как только мы учтем инфляцию, рост тарифов на энергоносители, то окажется, что финансирование в лучшем случае не сократилось. Да, по закупкам высокотехнологичного оборудования сегодня снижаются таможенные ставки. Но нужно сделать их вообще нулевыми для оборудования, которое в нашей стране не выпускается. В России сегодня станкостроение и производство измерительной аппаратуры практически погибли, в скукоженном состоянии находится производство элементной базы. Очень важно также отменить НДС с продукции, произведенной на высокотехнологичном оборудовании — об этом тоже давно говорится. Но, по большому счету, ничего не делается: сохраняются пошлины, сохраняется НДС, дестимулируется обновление оборудования.

— Насколько полезна для нашего ОПК кооперация с другими странами, например с Францией, о взаимодействии с которой много говорят?

— Мне трудно дать обобщенную оценку: насколько это полезно, а насколько вредно. НИИП участвовал в кооперации в интересах конкретного зарубежного заказчика — Индии, по программе Су-30МКИ. Заказчик сам определял: радар они взяли НИИПовский, систему навигации французскую, оптико-электронную систему израильскую. На эти решения влияли местные лоббисты. Да и из анализа технических характеристик видно, что по некоторым видам бортового оборудования Россия отстает от конкурентов на рынке. Российские разработчики отвечали в рамках этого договора также за программное обеспечение по применению оружия. И выполняли роль интегратора всего самолета — это наше положение пока никто не оспаривает. Но только пока…

Ведь по отечественным гражданским самолетам наши приборостроители уже оказались на обочине.

В российской боевой авиации это недопустимо. Во-первых, в отличие от развивающихся стран мы страна с развитым, хотя и сильно потрепанным ОПК. Во-вторых, у нас более весомая геополитическая роль — в силу этого мы получим далеко не новую бортовую электронику: поставлять новую потенциальным геополитическим конкурентам в странах-разработчиках законодательно запрещено. В-третьих, начиная сотрудничество с иностранными поставщиками, мы садимся на иглу зарубежных программ обслуживания техники, которые обойдутся в несколько раз дороже, чем обходится собственно вооружение.

Я считаю, что для такой страны, как наша, покупка иностранного оборудования для боевой авиации — это политически и экономически неприемлемый вариант: самое настоящее отступление от национальных интересов.

— Президент России назвал в своем последнем Послании Федеральному собранию конкретные цифры закупок техники для российских Вооруженных сил в 2010 году. Как вы оцениваете это событие?

— Очень позитивно. Президент заявил о закупке в 2010 году 12 самолетов Су-27СМ. Это фактически новые машины — у них модернизированная бортовая начинка.

— А почему не Су-30?

— Это вопрос к Минобороны. Но зато закупается 48 самолетов Су-35 — это новейшая разработка ОКБ Сухого, самолет поколения 4++. Кстати, ОКР для этого самолета мы вместе с ОКБ Сухого и Государственным рязанским приборным заводом делали за свой счет. Самолет готовился как экспортный — и вот сегодня он, слава богу, оказался востребован российскими ВВС. НИИП делает адаптацию своей аппаратуры для самолета для наших военно-воздушных сил — при этом мы не получаем ни копейки в качестве компенсации ОКР. И цена на этот самолет Минобороны обрезана донельзя, до неприличия.

Но тем не менее покупка самолетов российскими ВВС — это мощный знаковый шаг. Если самолеты принимаются на вооружение в стране, где производятся, на них совершенно по-другому будут смотреть и иностранные заказчики.

— То есть ситуация с гособоронзаказом остается проблемной?

— По всем направлениям. О финансировании я уже сказал: оно в реальных цифрах не выросло. Но проблемы создают и совершенно особые, нерыночные условия, на которых выполняется этот заказ. То, что сегодня придумывает Минобороны в плане выкручивания рук партнерам, чтобы назначить демпинговую цену, ни с чем не сравнимо.

Военное ведомство требует от нас доказывать обоснованность цены, причем в роли арбитра выступает сам покупатель. Я не устаю спрашивать у генералов: «Когда вы покупали израильские беспилотники, вы тоже требовали обоснований уровня зарплаты, накладных расходов, командировочных и т.д.?» Разумеется, этого не было — существовала договорная цена. Почему же российские поставщики ставятся в другие условия?

— А какие требования к затратам?

— Зарплата должна быть средняя по региону. Что имеется в виду под регионом — город, район, субъект Федерации? Если на территории десять колхозов и один оборонный институт, как рассчитывать базу?

Мы обычно платим премию, процентов 30, по окончании этапа работы. «Нет, — говорят мне в Минобороны, — так не должно быть, распределяйте премию равномерно». Но стимулирование нашего персонала — наше дело и наша ответственность… Разве нет? «Нет», — отвечают мне в военном ведомстве.

Или вот еще требование: снизить себестоимость продукции на столько-то процентов! У нас, разработчиков, основной продукцией является конструкторская документация. И определяющей в структуре цены на продукцию является среднемесячная зарплата сотрудников. С 2002 года мы в четыре раза повысили производительность труда и соответственно зарплату — с ничтожных 7 тыс. руб. до относительно приличных 30 тыс. руб. Естественно, возросла и цена нашей продукции. Так что, теперь уменьшать зарплату? Разработчиков высокотехнологичной продукции таким образом, мягко говоря, не заманишь.

«Обоснуйте трудоемкость инженерного труда», — говорят мне в Минобороны. Но ведь всем известно, что невозможно нормировать труд конструктора, исследователя — эта задача не имеет ни теоретического, ни практического решения. Это творческая деятельность…

«Снижайте рентабельность», — требуют от нас. Была норма рентабельности по проектам гособоронзаказа 15%, теперь требуют довести до 5%. Как вы понимаете, это очень «стимулирует» инновации.

— На фоне несвоевременного авансирования и окончательного расчета за работы…

— Вот именно! По одному из заказов Минобороны мы получили финансирование этапа работ 29 октября — с задержкой на полгода по сравнению с графиком. Но 2 ноября нам уже выставили штрафные санкции за невыполнение этапа. По другому заказу аналогичная ситуация: из 40 млн оплаты по договору мы получили 4 млн в ноябре, а 15 ноября от нас уже требовали сдать всю работу целиком.

Как мы должны были выполнять эти заказы? В кредит? Но кредит я смогу взять в лучшем случае под 20%. То есть разработчика вынуждают выполнять работы себе в убыток.

Ко всему еще и экономят на полигонных испытаниях: «Отстреляйте, говорят, три ракеты из десяти положенных, а остальные зачтем моделированием». Можно, конечно. Но для того чтобы понимать, как ведет себя ракета в реальных условиях, нужны полноценные испытания. Такая «экономия», как правило, приводит к гораздо большим затратам на последующих этапах.

— Какая система финансирования оборонного заказа должна быть?

— Я считаю, что перед каждым этапом работ сторонами должна быть определена твердая, фиксированная цена. Если я сделал правильный расчет, я заработаю прибыль, если я недооценил затраты — буду вынужден нести дополнительные расходы за свой счет. Вот это — рыночный подход к работе. Авансирование должно быть своевременным. Эти два условия нужно прямо записать в законе о гособоронзаказе.

— Можно ли сказать, что вы поставлены в неравные, дискриминационные условия по сравнению с иностранными поставщиками?

— Не только можно, но и нужно. Что особенно печально, мы и изначально были в худших условиях: нас 20 лет не кормили. Заставьте человека, 20 лет питавшегося, мягко говоря, нерегулярно, бежать стометровку вместе с соперниками, которые получали все необходимое? Да еще наденьте ему мешок на ноги, как делают наши ведомства. И приговаривайте: посмотрите, они же все время отстают. Это самое настоящее издевательство! С такими подходами нельзя создать современные вооружения.

— Как обстоят дела с интегрированными структурами управления ОПК?

— Все очень запутано. Если раньше у нас было прямое подчинение одному министерству, то сейчас — министерство и два акционера: концерн ПВО «Алмаз-Антей» (51%) и госкорпорация «Ростехнологии» (49%), и еще холдинг внутри госкорпорации. Уже четыре начальника. И все требуют мониторинговую отчетность, причем по своим уникальным формам. Изводятся тонны лишней бумаги, приходится раздувать штаты для заполнения сотен форм и таблиц.

С первым акционером мы взаимодействует давно, там подходы, менеджерская команда устоялись. Второй акционер и его холдинг еще в стадии формирования, и оттуда нам приходят самые немыслимые указания. Оказывается, мы как АО должны работать на максимизацию прибыли и обеспечить в следующем году ее рост на 27%. Почему не на 38%, интересно?

Акционирование ОПК — в чем его суть, как оно работает — никто не может мне объяснить, даже в министерстве, где готовились соответствующие документы. А уж выведение на IPO акций оборонных предприятий вообще не укладывается в логику: не могу себе представить, что, например, компания «Рейтеон», производящая радары для боевых самолетов, будет вкладывать средства в развитие НИИП, своего прямого конкурента.

— Когда создавались оборонно-промышленные холдинги, речь шла о них прежде всего как об инструменте концентрации финансовых ресурсов для финансирования новых разработок…

— Но получилось совсем не так, как задумывалось, — это у нас часто бывает. На поверку именно предприятия, входящие в холдинги, в том числе разработчики, становятся донорами финансов. Хотя именно разработчики должны получать внешнее финансирование — это классические центры затрат.

Это вообще нонсенс — требовать от разработчиков прибыль. И мы сами, и холдинговые структуры должны вкладывать львиную долю средств в новые разработки. Конечно, акционеры должны контролировать целевое использование средств, но не требовать от нас денег на жизнь или хотя бы минимизировать запросы по дивидендам. Прибыль от нашей деятельности существует в особом виде — это прибыль от серийного тиражирования разработок института.

Политика интеграции, «мощных кулаков» и пр. началась лет 10—15 назад. Еще тогда я говорил, что если объединить десять нищих, они богаче не станут. А если объединить десять нищих и одного относительно богатого, они и его сделают нищим. Мое мнение: нужно поддерживать предприятия, которые удержались на плаву, давать дышать тем, кто еще в состоянии производить конкурентоспособную продукцию. Поддерживать слабых за счет сильных — это порочная практика. И еще более порочная — финансировать за счет работающих предприятий лишние бюрократические звенья.

— Но поговорим, с вашего разрешения, о том, как развивается НИИП. Какова сегодняшняя структура продукции предприятия?

— Примерно 80—90% — военные разработки, 10—15% — гражданские. Из военных 40—45% — экспортные, 50—55% — гособоронзаказ. Мы стремимся довести долю гражданских проектов до трети и вообще разделить разработки на три примерно равные корзины, чтобы обеспечить стабильность института.

— Гражданское направление рентабельно?

— По сравнению с госзаказом очень рентабельно! Мы оснастили мелкосерийное производство для него, вложили опять-таки собственные средства. Выпускаем сегодня системы автоматизированного управления для поездов метро, для электропоездов, а также системы гидролокации.

Очень важно, чтобы оборонка участвовала в высокотехнологичных разработках по гражданской тематике. Это, на мой взгляд, одно из ключевых направлений модернизации и диверсификации.

Но со стороны некоторых естественных монополий мы видим сегодня контрмодернизацию. В России несколько лет назад была начата разработка собственного высокоскоростного поезда «Сокол»: основные узлы и элементы там создали наши НИИ и КБ. Почему же АО «РЖД» не дало этой разработке ходу, а закупает «сименсы», которые будут под названием «Сапсан» курсировать до Петербурга и Нижнего Новгорода? Мы же губим собственные разработки в этой области! Если мы будем поступать таким образом в сферах, где нам есть что сказать, скоро у нас действительно не останется никаких технологий и Россия попадет в полную технологическую зависимость от Запада и Востока.

— Как выжил институт в пореформенные годы?

— Самая главная причина — удалось сохранить кадровый корпус. Несмотря на то что довольно много людей ушли по материальным причинам, все-таки основной костяк остался. Нам в этом очень помог контракт по Су-30МКИ, в рамках которого мы выполняли ОКР по РЛСУ «Барс». Самолет разрабатывался под конкретного экспортного заказчика, под его ТЗ. Машина получилась отличная — по всем параметрам. Она ничуть не уступает уровню лучших мировых истребителей поколения 4+.

Нас очень поддержал дефолт 1998 года — когда мы получали доход по проекту в валюте, а рубль упал в четыре раза. То есть в России у нас появилось в четыре раза больше финансовых возможностей.

Еще одна причина выживания — мы наладили взаимовыгодное сотрудничество с серийным заводом: с Рязанским приборным заводом, о котором я уже говорил. Изначально мы работали с двумя серийными заводами: Рязанским и Каменск-Уральским. Но если с первым мы договорились об отчислениях от серийных поставок, то второй завод от такой схемы отказался, и мы перестали ему давать документацию по нашим новым разработкам.

С Рязанским заводом мы работаем в тесной связке. Сегодня научно-технический центр завода берет на себя разработку части систем, например вычислительных. Локатор «Ирбис» для Су-35 мы делали на принципах долевого участия. Фактически мы создали с заводом научно-производственное объединение.

— То есть эффективную интеграцию вы и сами сумели создать?

— Вот именно. Сегодня мы даем заводу документацию с листа, безлитерную. В советские времена это было немыслимо. Заводы руками и ногами отбивались от новой документации: новые разработки им были невыгодны. Сейчас же на основе взаимной заинтересованности эти проблемы практически сняты.

— Насколько остро перед предприятием стоит кадровая проблема?

— Очень остро, хотя мы пытаемся ее решать и, не только по нашему мнению, но и по мнению отраслевых профсоюзов, до сих пор решали довольно успешно. За счет серьезных инвестиционных затрат из собственной прибыли, из того единственного источника, который мы имеем для техперевооружения и для кадрового омоложения. Вот где нужны государственные инвестиции, но… Мы понимаем, что если не позаботимся о смене — институт просто не выживет.

Мы предоставляем молодым специалистам дотации на наем жилья, беспроцентные займы для приобретения жилья, на ряде участков установили гарантированную зарплату молодым специалистам на уровне средней по институту и т.д. НИИП организовал по договору с МВТУ повышение квалификации инженерных кадров в этом вузе — одной из главных кузниц специалистов нашего профиля.

В результате у нас средний возраст — 48 лет. Это много, но мы — один из уникальных в этом смысле примеров в российском ОПК. На большинстве научных предприятий отрасли средний возраст под 60.

Сегодня мы всеми силами стремимся к тому, чтобы молодое поколение еще успело вместе с опытными стариками пройти все этапы разработки: от идеи до полигонных испытаний. Это — самое главное в эстафете поколений.

Чтобы выполнять программу модернизации, стране нужны инженеры, конструкторы, а не менеджеры и выпускники школ делового администрирования. Требуются также квалифицированные рабочие — которых днем с огнем не сыщешь. В ПТУ стоит старое оборудование: они у меня клянчат станки, которые я выбрасываю. Как же они могут научить молодого рабочего обращаться с современным станком с ЧПУ? Это приходится делать нам, на предприятии, за свой счет — государство опять ни при чем.

НИИП при акционировании, в соответствии с законом, передал жилищный фонд муниципалитету и теперь вынужден начать строительство малосемейного общежития на 200 человек. Опять же из собственной прибыли. Акционеры, а тогда это были концерн ПВО и Росимущество, нас поддержали в этом вопросе: при распределении заработанной нами прибыли за последние два года нам на строительство уже разрешено выделить 100 млн руб. А для завершения строительства нужно еще порядка 150 млн руб. Два года мы проходили все круги согласования — только-только дошли до строительства фундамента…

Ни в одной ответственной структуре не проглядывало отношения к этому общежитию как к социально значимому объекту, как к важному шагу для привлечения молодых инженеров в оборонку. Наоборот, только палки в колеса вставляли. Как будто мы создаем для себя источник прибыли. Но это будет не коммерческая гостиница, а заведомо убыточное социальное учреждение: мы же не будем брать с молодых специалистов рыночную стоимость проживания в этом общежитии!

— Мэрия Жуковского решила отойти в сторону?

— Нет, мэрия как раз очень помогала. Но большинство разрешительных, контролирующих организаций и инфраструктурных монополий к мэрии не имеют никакого отношения, они живут сами по себе…

— Каков залог развития института в будущие десятилетия?

— Востребованность, востребованность и еще раз востребованность — нашей работы, продукции, НИОКР… Если она есть, можно привлекать людей и закупать оборудование. У НИИП сегодня востребованность есть: заказов много. Кроме того, мы сами, по собственной инициативе проводим каждый год по 10—12 поисковых НИР. Сами формируем для них задачи, а результаты затем включаем в ОКР.

Но предприятие существует не в безвоздушном пространстве — его судьба неотделима от судьбы всего российского ОПК. Его положение в 2000-е годы чуть выровнялось. Но падение продолжается… И сейчас это даже более опасно, чем крах начала 90-х. Потому что запас прочности ОПК после 20 лет манкирования его интересами близок к исчерпанию. Разработки по многим направлениям не делаются вообще, конструкторские и технологические школы — на грани вымирания. Те, кто создал советскую оборонку, один за другим уходят в мир иной. И когда мы спохватываемся, что необходимо заниматься высокими технологиями, взять опыт, знания зачастую просто не у кого.

К сожалению, нас, оборонщиков, плохо слышат «наверху», наше мнение мало кого интересует. Однако ОПК России не может бесконечно развиваться не благодаря, а вопреки… Либо мы сегодня, занимаясь модернизацией на практике, прекратим падение ОПК и постепенно начнем двигаться вверх, либо модернизация станет таким же пустым лозунгом, как когда-то лозунг построения коммунизма к 1980 году…