Наталья ПАСТЕРНАК: в нашем музее витает дух поэта

Текст | Евгений ЕФИМОВ
Фото | Андрей НИКЕРИЧЕВ

Роман «Доктор Живаго», главная книга Бориса Пастернака, переведен на все языки мира. Многие считают его шедевром и самым известным романом XX века. Есть и немало скептиков, находящих «Живаго» неудачей, а известность романа и награждение Пастернака Нобелевской премией за 1958 год (50-летие которой отмечается сейчас) объясняющих политической конъюнктурой. Все эти до сих пор не утихающие споры забываются, отходят в сторону, когда переступаешь порог дома, в котором написан роман.

Этот дом — дача Бориса Пастернака в Переделкине. Стоящий в глубине участка, он похож на корабль, выплывающий к нам навстречу из темного леса, из дождя, из сосредоточенной и таинственной тишины, из прошлого, устремленного в далекое будущее.

Наша собеседница — директор Дома-музея Бориса Пастернака в Переделкине, невестка писателя Наталья Анисимовна Пастернак.

— Наталья Анисимовна, именно здесь, в Переделкине, Борис Леонидович узнал о присуждении ему Нобелевской премии?
— Известие о премии привезла его жена Зинаида Николаевна из Москвы, куда ездила за покупками. Там услышала от знакомых. Потом доставили телеграмму от секретаря Нобелевского фонда Эстерлинга с приглашением в Стокгольм на церемонию 10 декабря…

Но давайте сразу уточним, что формально Нобелевская премия присуждена Борису Пастернаку не за роман «Доктор Живаго».

Решение Шведской академии гласит: «За выдающиеся достижения в современной лирической поэзии и продолжение великих традиций великой русской прозы». Кандидатура Пастернака выдвигалась на Нобелевскую премию не один раз, начиная с 1946 года, когда его творчество было уже широко известно в мире, а роман только зарождался.

«Доктор Живаго» впервые вышел в свет 23 ноября 1957 года на итальянском языке, затем, уже летом 1958-го, последовали другие переводы — на английский, французский…

Роман сразу стал бестселлером. Французский писатель Альбер Камю, получивший Нобелевскую премию за 1957 год, в одном из своих выступлений назвал Пастернака в ряду великих и выдвинул его кандидатуру на очередную премию. Как раз началось обсуждение новых кандидатур. Согласно правилам, переводным произведениям премия не дается. Русское издание романа появилось в августе 1958-го в Голландии, когда обсуждение заканчивалось и имя Пастернака в прессе и общественных кругах вовсю называлось в числе вероятных победителей. Тираж русской книги составлял 500 экземпляров, и в продажу она не поступила, ее раздавали посетителям проходившей тогда в Брюсселе Всемирной выставки. Однако после того как 23 октября 1958 года Шведская академия обнародовала свое решение о присуждении Пастернаку Нобелевской премии с упомянутой формулировкой, государственный секретарь США Джон Даллес в своем выступлении заявил, наверняка из политических соображений, что премия присуждена Борису Пастернаку за роман «Доктор Живаго», осужденный и не напечатанный в Советском Союзе.

Этот пассаж — антисоветский, запрещенный роман! — горячо подхватили западные газеты.

Подобная реклама была на руку издателям и политикам. Но самое печальное — это приняли за чистую монету у нас, на родине нового лауреата. Хрущев разъярился. В тот же день, 23 октября, Президиум ЦК КПСС принял постановление, в котором констатировалось, что премия присуждена за роман «Доктор Живаго», клевещущий на Октябрьскую революцию, и присуждение премии — это происки международной реакции, направленные на разжигание холодной войны. На следующий день в советских газетах началась кампания травли.

В ноябре она приобрела силу смертельного урагана. Пастернака называли литературным сорняком, предателем, внутренним эмигрантом, бездельником, иудой, продавшимся за тридцать сребреников. Загрохотали гневные митинги и собрания. У дома Пастернака в Переделкине встали на круглосуточное дежурство машины госбезопасности…

— А как сам Пастернак, его домашние, его друзья приняли известие?
— Борис Леонидович — спокойно. Почести, слава его вообще не волновали. Конечно, он был рад такому всемирному признанию, благодарен шведам, но главным для него было то, что его заветная книга напечатана, ее читают люди, и много людей, что она имеет успех.

Свою премию он расценивал как награду всей многострадальной русской литературе, созданной многими великолепными писателями, которые в большинстве своем умерли или погибли, не удостоившись не только каких-либо премий, а вообще внимания современников.

До Пастернака из русских писателей лишь один Иван Бунин, к тому же живший в эмиграции во Франции, в 1933-м награждался такой премией.

Сыновья Бориса Леонидовича — Евгений и Леонид, и Станислав Нейгауз — сын Зинаиды Николаевны от первого брака, также бывший членом семьи, встретили известие о награждении с восторгом и гордостью. У Зинаиды Николаевны к тем же чувствам примешался страх. Она была мудрая и знала, что такая высокая награда вызовет самую негативную реакцию среди братьев-писателей и в партийных кругах, боялась за мужа.

Первыми, прямо ночью, пришли поздравить соседи — писатель Всеволод Иванов и его жена.

«Ты — лучший поэт эпохи и действительно по полному праву заслужил любую премию», — сказали они Пастернаку. Но уже утром на дачу прибежал озабоченный Константин Федин и прошел прямо в кабинет к Борису Леонидовичу. Через пять минут, не прощаясь, выбежал обратно. 24 октября — Зинаидин день, и Зинаида Николаевна по этому случаю, который всегда отмечался, пекла пироги для застолья.

Ее удивила нелюбезность очень воспитанного Федина. Борис Леонидович, выйдя, сказал, что его многолетний друг и сосед приходил по поручению высоких инстанций требовать отказаться от премии, и что он решительно сказал: нет, от такой чести он не откажется.

Потом пришли Корней Иванович Чуковский с внучкой Еленой, приехали иностранные журналисты и фотографы. Охапками несли поздравительные телеграммы. Обсуждали поездку Бориса Леонидовича в Стокгольм… Момент был такой исключительный, праздничный, что казалось: все будет хорошо… Казалось до тех пор, пока из города не привезли газеты и повестку на экстренное заседание Правления Союза писателей… Как известно, давление на Пастернака было таким сильным, что он вынужден был отказаться от премии. 29 октября он отправил телеграмму в Шведскую академию: «Ввиду того значения, какое получила присужденная мне премия в обществе, к которому я принадлежу, я должен с благодарностью отказаться от этой незаслуженной награды».

Братья-писатели на многолюдном судилище исключили его из своих рядов. С правительственных трибун звучали призывы лишить Пастернака советского гражданства и выслать из страны. Прекратились публикации его произведений и переводов. Почта фильтровалась.

Литфонд прислал на дачу жить медсестру — власти опасались того, что Пастернак покончит самоубийством. А это был бы позор на весь мир, который пристально следил за «делом» Пастернака. От писателя добивались раскаяния.

— И он раскаялся?
— Только по видимости. Он подписал два письма — в «Правду» и лично Н.С. Хрущеву с просьбой не высылать его из страны. Тексты писем были составлены в идеологическом отделе ЦК КПСС и друзьями Пастернака. В них ему принадлежат лишь строки: «Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее». Естественно, что искренне он каяться не мог, он не чувствовал за собой никакой вины. Роман «Доктор Живаго» он считал своей главной книгой и не раз говорил, что готов за него пойти на любую жертву. Великий поэт, он был готов ради издания и существования этого произведения отказаться от своей поэзии. Он сравнивал «Живаго» с огромным полотном художника, а свою поэзию — с маленькими эскизами к нему. Когда кто-нибудь из его друзей начинал критиковать «Доктора Живого», он из интеллигентного, мягкого, доброго человека превращался в резкого, категоричного.

Он был абсолютно уверен в том, что он прав, и нам, следующему поколению, он оставляет только «Доктора Живаго».

Эта история подорвала здоровье Пастернака, и менее чем через два года он умер. Невзгоды выводили, но не вывели его из равновесия. Он по-прежнему, пока мог, продолжал работать.

Писал пьесу «Слепая красавица», стихи, переводил, вел огромную переписку. Распорядок его дня оставался неизменным. Когда бы он ни лег, он вставал в восемь часов утра, после завтрака сразу шел в кабинет работать до часу и потом уходил гулять, в полтретьего, вплоть до последней болезни, ежедневно купался в холодной воде, мыл голову под колонкой во дворе даже в тридцатиградусный мороз, затем обедал, спал минут 40, в пять пил крепкий чай, который непременно заваривал сам, и снова садился за работу до девяти—десяти часов вечера. Перед сном гулял часа полтора. В 11 плотно ужинал, хотя врачи запрещали это, но он говорил, что иначе не уснет.

Пастернак никогда не ездил на машине и предпочитал пешком идти на станцию, когда нужно было ехать в Москву. По настоянию врачей спал на досках на твердом матрасе. Не терпел радио в доме. Не любил лишних вещей.

По многу лет ходил в одной и той же удобной для него одежде. Когда после смерти Бориса Леонидовича к Зинаиде Николаевне явились гэбисты проверить донос, согласно которому Борис Леонидович получил из-за границы 300 тысяч рублей, 100 пар ботинок и 50 пальто, они с удивлением узнали, что даже похоронен Пастернак был в отцовском костюме, привезенном из Англии одним литературным функционером. Он не собирал книг, не хранил архива, рукописями растапливал печку. Он жил так, как хотел и считал нужным, и в творчестве, и в быту чувствовал себя свободно. Ведь и самый факт передачи романа для напечатания за рубеж — это разрушение торжествовавшей в то время традиции добровольного самопорабощения, подчинения несвободе.

— Известна фотография Пастернака, на которой он в сапогах, с лопатой на картофельном поле…
— Это не поле, а огород на его дачном участке, под окнами кабинета. На Западе эта фотография многократно публиковалась в доказательство бедности, в которую впал нобелевский лауреат в результате гонений. На самом деле Борис Леонидович, этот небожитель, как его завистливо или презрительно называли в литературно-партийных кругах, любил физический труд и нисколько не чурался его. Когда он не писал и не переводил, он увлеченно копал землю, сажал картошку, капусту, кабачки, морковь… В отличие от некоторых соседних участков, на которых сооружались бассейны, беседки, аллеи, пастернаковский ничем не напоминал барский парк или красивую декорацию. Он обожал топить печь. Любил смотреть, как Зинаида Николаевна разводит в саду костры из сучьев и листьев, чтобы золой удобрять почву. Его строки: «У нас весною до зари костры на огороде…» — именно об этом.

Пастернак был неприхотлив в быту. А к концу жизни вообще исповедовал аскетизм, хотел жить «как все, как все». Это давало ему внутреннее спокойствие.

В прежние годы Пастернак много зарабатывал — его переводы Шекспира, Гете, грузинских поэтов много печатались, ставились в театре. Он жил вполне благополучно, помогал многим людям, в том числе репрессированным и их родным. Но когда после истории с Нобелевской премией с ним расторгли все договоры, наступили трудные времена. Пришлось и занимать деньги. Советский гражданин, писатель, он впервые столкнулся с нравами западного книжного рынка, или, как говорили тогда, с акулами капитализма. Западные издатели наживались на романе, дрались из-за него. Какнибудь контролировать положение вещей с точностью публикуемого текста, с авторскими правами, с начислением и движением гонораров отсюда, из СССР, в тогдашних условиях, при железном занавесе, различиях в законах, отсутствии постоянной свободной связи, было невозможно. Огромные деньги за «Живаго» скапливались на западных банковских счетах, но на каких и в каком количестве — он не имел понятия. А те, что приходили сюда, во Внешторгбанк, за другие книги, ему снимать не разрешали. Эти деньги, называвшиеся иудиными, предательскими, советское государство очень хотело прибрать к своим рукам. Газеты сообщали о полученных Пастернаком миллионах, к нему обращались сотни нуждающихся, а он ничем не мог им помочь, и это тяготило его еще больше.

Когда он смертельно заболел, в ход пошел НЗ — сбережения Зинаиды Николаевны.

Она приглашала лучших докторов, оплачивала доставку лучшей техники. Он ни за что не хотел ехать в больницу, умирал здесь, на даче, После его смерти она, 63-летняя, осталась ни с чем. У нее даже не было пенсии, и выхлопотать ее, хотя бы грошовую, не удалось ни Чуковскому, ни Твардовскому, ни Эренбургу, ни Шостаковичу. Ни копейки из зарубежных денег мужа она добиться не смогла. Брать деньги от детей она отказывалась принципиально. Занимала, брала ссуды. Однажды, чтобы расплатиться за аренду дачи, она за 500 рублей продала письма Пастернака к ней, всю пачку, за 30 с лишним лет. Потому что только их считала принадлежавшими себе лично. Все остальное она берегла в неприкосновенности. Сегодняшний музей своим существованием во многом обязан ей.

— А какова же судьба Нобелевской премии?
— По правилам Нобелевского комитета денежная часть премии, от которой отказались, возвращается в Нобелевский фонд и увеличивает сумму следующих премий. Что же касается звания, то оно сохраняется, и в 1989-м медаль лауреата была торжественно вручена в Стокгольме старшему сыну поэта Евгению Борисовичу.

Западные же гонорары Бориса Леонидовича его семья смогла получить лишь через много лет. После расчетов с монопольным издателем Фельтринелли, с Инюрколлегией, отчислений в Советский комитет мира и выплаты налогов наследникам досталось по весьма скромной сумме.

— Дача Пастернака известна, пожалуй, не меньше, чем его книги. Она давно фигурирует в туристских справочниках и ппутеводителях, входит в число лучших мемориальных музеев мира. Сегодня съездить «к Пастернаку» — даже для не очень интеллектуальной публики — обычное дело. Все два километра от станции только и слышишь: «А где здесь дача Пастернака?»…
— Этот дом, где Пастернак поселился в 1936 году, пережил немало солнечных и радостных и черных дней, месяцев и лет. Еще при жизни Бориса Леонидовича он стал местом настоящего паломничества — в гостях у хозяина бывали многочисленные друзья и знакомые, выдающиеся писатели, артисты, музыканты, ученые. Просто постоять у забора, посмотреть на дом, где живет Пастернак, приходили молодые поэты, благодарные читатели, фанатичные поклонницы, иностранцы-путешественники, журналисты. Дело доходило до того, что Борис Леонидович вывешивал на дверях записку о том, что он работает и никого не принимает.

Но она мало кого останавливала. Бывали и долгие месяцы, когда дача стояла как заразная, люди обходили ее стороной.

После смерти Пастернака людской поток к нему увеличился. Я помню, как Зинаида Николаевна гоняла палкой сумасшедших и сплетников, желающих поглазеть «на роскошные хоромы, золотую посуду и бриллианты нобелевского лауреата». Но людей приличных, приходивших с чистыми намерениями, она пускала, показывала им кабинет, письменный стол, рассказывала о муже… Ее усилиями все в доме сохранялось в том виде, в каком было при Борисе Леонидовиче — мебель, рояль, книги, картины Леонида Осиповича Пастернака, отца поэта, любимые вещи… А после ее смерти от рака 21 июня 1966 года всё сохраняли родные поэта. Постепенно дом Пастернака превратился в неофициальный музей, достопримечательность литературного Подмосковья. Приезжали целые электрички.

Мы организовывали экскурсии. Это сильно раздражало власти. В 1981-м Союз писателей, которому формально принадлежала дача, постановил изъять ее у семьи Пастернака. Суд начал процесс выселения. После унизительной и изматывающей тяжбы 17 октября 1984-го подъехали самосвалы, судебный исполнитель, милиционер, грузчики, и все наши вещи выбросили, как говорится, на улицу. Выбрасывали варварски, словно задним числом мстили поэту. Несколько лет старая деревянная дача простояла пустой, приходя в негодность. 4 февраля 1987 года она загорелась. Причины так и не установлены. Слава богу, быстро приехали пожарные… Много лет десятки виднейших деятелей культуры, начиная с академика Д.С. Лихачева, буквально бомбили инстанции требованием создать в Переделкине музей Пастернака. Костьми ложились за это Евтушенко и Вознесенский. Добиться решения о музее удалось только к 100-летию со дня рождения поэта, в 1990-м, объявленном ЮНЕСКО Годом Пастернака. Дом стал филиалом Государственного литературного музея. Вещи вернулись на свое место.

— Как получилось, что вы, физик по профессии, кандидат физико-математических наук, стали директором музея? Трудная это ноша?
— Очень. Я переступила порог этого дома в 1962-м — в качестве жены младшего сына Пастернаков, Леонида Борисовича. Мы вместе учились на физическом факультете МГУ.

Бориса Леонидовича уже не было. Но была Зинаида Николаевна — и поэт продолжал жить здесь: в вещах, в самой атмосфере, в распорядке дня и привычках семьи, в окружающей природе, в разговорах — все было подчинено ему. Зинаида Николаевна обожала своих сыновей и свекровью была требовательной, жесткой, при этом заботливой и всепонимающей.

Она любила нашу дочь Елену, возилась с ней, но тоже по-своему, строго, без сюсюканья.

В 1976-м Леонид умер — тридцати девяти лет. Ехал на машине, остановился на красный свет. А когда постовой милиционер подошел узнать, почему машина так долго не трогается на зеленый, Леня был мертв. Точно так же умер доктор Живаго — герой романа его отца.

Когда идея настоящего музея начала материализовываться, длинного списка кандидатур на должность его директора не было. Я знала в доме каждый гвоздь, каждую скрипучую доску, каждую мышь под полом. Жизнь в доме пришлось восстанавливать заново.

Довольно успешно занимаясь наукой, кристаллографией, я не предполагала, что стану музейным работником или историком литературы. Жизнь, обстоятельства, долг перед фамилией, которую я ношу, заставили меня взять на себя эту ношу. Трудную, ответственную и вместе с тем очень счастливую, увлекательную.

Порою ночью плачу от усталости, от огорчения, что что-то не сделала за день, не успела, не смогла, но наступает утро, вижу у ворот очередной автобус с посетителями и… И надо идти служить…

За эти годы у нас в гостях побывали тысячи, десятки тысяч школьников, учителей, студентов, иностранные государственные деятели, дипломаты, бесконечные журналисты. Едва ли не каждую неделю — киносъемка. Музей участвует в массе издательских и выставочных проектов. Интерес к дому Пастернака огромный, и он не угасает. Многие, побывав здесь, говорят, что они лучше стали чувствовать стихи Пастернака, понимать его прозу, роман. Говорят, что в этих просто и скромно обставленных, пустоватых комнатах витает дух Пастернака. Что именно таким они и представляют себе Дом Поэта.

А самого Пастернака Фазиль Искандер, например, назвал Человеком Дома, причем дом для него — и семья, и вот эта старая дача, и Россия, и все человечество, и вся Вселенная…