Нина АРХИПОВА: я человек самый обыкновенный


Текст | Евгений ЕФИМОВ
Фото ИТАР-ТАСС и из архива Нины АРХИПОВОЙ

Нину Архипову надо именовать звездой. Только не хочется: сегодня звезды делаются на конвейере, они искусственные, а Нина
Николаевна — существо штучное, единственное. Оттого и ее героини, где бы и в каких временах они ни жили, всегда узнаваемы,
понятны и близки людям.


В 1953-м Театр сатиры задумал поставить забытую к тому времени
сатирическую пьесу В. Маяковского «Баня», написанную в 1930
году. Среди важнейших персонажей пьесы — Фосфорическая женщина. «Ее фосфоризм, ее свечение, — говорил постановщик спектакля кинорежиссер Сергей Юткевич, — это не внешний эффект.


Прежде всего это внутренняя “лучистость”, обаяние облика».


Исполнить роль такого человека поручили Нине Архиповой.


От Нины Архиповой напитываешься светом. Наверное, поэтому
публика любит ее спектакли и фильмы — они обладают терапевтическими свойствами.

— Нина Николаевна, не так давно вы сыграли в студенческой выпускной работе по
«Преступлению и наказанию»…
— Позвонили: не соглашусь ли я? Но сниматься надо было от утра до вечера, каждый
день. Подумала, что не выдержу. Потом, представляете себе, — какая из меня процентщица?!
И отказалась. Сын Михаил, кардиоревматолог,
узнав об этом, сказал: сумасшедшая. «Это же
Достоевский! Ты сыграла пять великих ролей, я
вытащил пять человек с того света, мы уже выполнили свой долг на земле и можем позволить
себе немножко свободы». Я расстроилась. Но
через несколько дней ребята позвонили вновь:
все артистки, к которым они обращались, первым делом спрашивали о гонораре. А мне это
и в голову не приходило…

Они очень интересно придумали мою роль.

Моя героиня — вовсе не воплощенное зло,
которое убить не жалко. Какой-никакой, она
человек, со своей судьбой, своей жизнью. В последние минуты она видит себя маленькой
девочкой…


— Нина Николаевна, а вы часто вспоминаете себя маленькой девочкой, детство,
родителей?

— Редко. Слишком мало знаю о них. И помню отрывочно. Особенно маму.

Знаю, что она из Петербурга и звали ее
Марией Николаевной, а из какой она семьи —
совершенно неведомо. Когда началась революция, Мурочке было 15 или 16 лет, она научилась
печатать на машинке и устроилась в какое-то
учреждение…

Однажды в комнату влетела толпа молодых
горластых военных. Один из них, красивый,
рослый сибиряк, бросил горячий взгляд на
нашу Эсмеральду, взял ее под мышку и увез
с собой. Мурочка стала женой Николая Матвеевича Архипова, начальника кавалерийской
бригады Котовского. И всю Гражданскую войну проскакала с ним на коне, была во всех
походах.

Так что родилась я, можно сказать, в тачанке.

Хотя по документам — в Омске. Меня возили
в картонной коробке в обозе, и ухаживал за
мной отцовский денщик. Мне было два года,
когда наша семья приехала в Москву. Война
ушла в прошлое. Жизнь стала другой, внешне
вполне благополучной, нэповской, совсем непохожей на ту, за которую проливали кровь
мои родители. Они пытались приспособиться к
ней, каждый по-своему. Но, видно, безуспешно.

Война жила в них и продолжала разрушать их
психику и судьбы.

Когда я училась в третьем классе, мать, забрав меня, ушла от отца к другому мужчине, в
большую квартиру на Арбате. Но и с ним у нее
не сложилось. Они беспрестанно скандалили.

Мама несколько раз прибегала в мою комнату
и прятала под мою подушку револьвер. А в
один прекрасный день в соседней комнате
между криками, на которые я уже не реагировала, раздался хлопок.

Вскоре пришел отец и увел меня домой.

Я поняла, что мама застрелилась. И перенесла
все довольно спокойно. А отец был совершенно уничтожен. Меня взяла к себе в семью жена
папиного однополчанина. Я стала видеться с
отцом редко, и каждый раз это было страшно
и больно. Большой, добрый, смелый, красивый
человек превратился в законченного алкоголика. Когда он умер, я заболела. Тяжело и надолго.

Из девятого класса в десятый меня перевели
без экзаменов. Помню, уже когда я выздоравливала, новым ударом для меня стал приход
одного мальчика — отличника, комсорга. Он
был влюблен в меня, но строго сказал: «Нина,
тебя должны принимать в комсомол, но я против этого. Я за тобой много наблюдал — ты
никогда не берешь газеты в руки. Тебя что, не
интересует жизнь страны?» Я зарыдала: «Витя,
я тебя очень прошу, я обещаю тебе, что теперь
никакую газету не выпущу из рук…» В комсомол меня приняли. Правда, мое обещание
насчет газеты я выполнила не сразу, а через
много лет. Это сегодня я читаю все газеты и с
головой сижу в политике. А тогда были коньки,
лыжи, прыжки с трамплина, танцы, книги.

Горы книг.

— А как же мечта о театре? Разве вы,
подобно всем артистам, не жили ею сызмальства?

— В десятом классе нам дали заполнить анкету: кто кем хочет быть после школы. Каждый
написал свое: инженером, военным, летчиком,
врачом. Как плоско, подумала я, никакой фантазии! И сама написала: артисткой. Из чистого хулиганства. И, надо сказать, это вызвало
переполох: вы слышали — наша Архипова в
артистки собралась?! Отступать было некуда.

На ближайшем же праздничном вечере я прочитала со сцены письмо Татьяны к Онегину.

Пересудов и издевки это не остановило, но
меня тут же пригласили в школьный драмкружок. Я знала о нем, но до тех пор не проявляла
к нему никакого интереса. И настоящий театр
обожала, но как-то… несерьезно, что ли. Приглашает меня, скажем, очередной поклонник
в театр, а я ему: если довезешь меня на санках.

И вот он тащит меня, веселую дурочку, в театр
на санках.

Но однажды все переменилось. Шатались
мы как-то с подружкой по нашему Замоскворечью и увидели у Дома пионеров крупное
объявление: прием в драматическую студию.

«Пойдем? — Да я кроме письма Татьяны ни
черта не знаю. А ты? — А я басню помню. —
Вообще-то, вечер, темно, как-то неудобно. —
Пойдем!» Пошли, и опять это было похоже на
хулиганство. Прочитали. Меня приняли. Подружку — нет. Студией руководила артистка
Детского театра Евгения Яковлевна Веселовская. И я начала у нее заниматься. Очень скоро
она стала для меня самым близким человеком
на свете. Второй матерью.

Когда после школы я собралась поступать
в театральное училище, она позвала меня к
себе: «Нина, я хочу рассказать тебе правду о
театре. Быть может, ты передумаешь». От ее
откровений у меня вытаращились глаза. Интриги, зависимость от режиссеров и массы обстоятельств, то, что «и с талантом можно целые
годы просидеть без ролей», вместо ожидаемой
сладкой жизни — возможная нищета, ежедневный неустанный труд. Ни о чем подобном
я понятия не имела. «Подумай хорошенько,
надо ли это тебе?» Она успела узнать меня, мой
легкий, даже легкомысленный характер. Она
поняла, что мне не хватает трудоспособности,
воли, зубастости, жертвенности. Что, наконец,
и театром я не слишком горю. Она мудрая и
зоркая была, моя учительница.

А я? Я поохала, подумала и — подала заявления в училище им. Щукина при Вахтанговском театре, в ГИТИС и Щепкинское
училище при Малом. Одновременно. Тогда
можно было так. Всюду читала монолог леди
Мильфорд из «Коварства и любви» Шиллера,
поставленный для меня Евгенией Яковлевной.

Стоило мне объявить свой номер, как сразу
начинались улыбки: курносая леди. А когда я
страстно бросала: «Возьмите ваши брильянты», в комиссии раздавался хохот. Наверное,
поэтому меня всюду и приняли. Я побежала к
Веселовской: что выбрать? Она сказала: иди к
вахтанговцам.


— Когда вы впервые вышли на профессиональную сцену?

— Вскоре после того, как начала учиться в
Щукинском. Вахтанговский театр в то время
был в эвакуации в Омске, моем родном городе. Роли были маленькие, но пока я бегала по
сцене или стояла в кулисах, я успевала выучить
все другие роли и мизансцены. И когда в театре
случилось то, о чем меня предупреждала Веселовская, — ведущие артистки, Пашкова и
Целиковская, рассорились и играть главную
роль Денизы в «Мадмуазель Нитуш» было
некому, — руководитель нашего театра Рубен
Симонов сказал: «А пусть Архипова сыграет.

Она все знает». И сыграла. Сначала в качестве
замены, а потом меня стали ставить в репертуар. Мне очень нравилась эта роль. Веселая,
озорная, с музыкой, танцами.

— Именно с нее, судя по всем справочникам и статьям о вас, и началась артистка
Архипова…

— Да. Но с таким же успехом на этой роли
артистка Архипова могла и кончиться. Мне
очень мешали черты, которые подметила Евгения Яковлевна. Я ничего не добивалась. Все
принимала как должное: новые роли, аплодисменты. Мне нравилось, что говорили: живая, симпатичная, естественная. Но за этим
не было главного — мастерства. Я ничего не
накапливала, каждую роль начинала как бы
сначала. Играла от себя. Если было хорошее
настроение — играла хорошо, нет — так себе. Это была моя страшная, непростительная
ошибка. В училище мы занимались литературой, разбором образов, теорией, очень много
идеологией. «В этом году, — говорили нам, —
мы будем изучать Карла Маркса, в том числе
Фридриха Энгельса». Сугубо практическим навыкам уделялось внимания мало. Быть может,
виновата война и то, что училище находилось
в эвакуации. Но, наверное, в моем слишком
растянувшемся освоении профессии больше
моей собственной вины. Сейчас я смотрю на
молодых актрис: они совершенно другие. Они
хищно наблюдают за тем, кто как играет,
впитывают, учатся, перенимают, приспосабливают к себе или идут дальше. А рядом со мной
работали такие мастера, каких сегодня нет и в
помине! Я же пролетела, как бабочка.

Мой характер сказывался и в другом. Мне
недавно напомнили эпизод из моей вахтанговской молодости. Как стою я у доски с распределением ролей в новом спектакле и восклицаю:
«Ой, слава Богу, что дали не мне, а N, — она давно ничего не играла». Алла Казанская, которая
была старше меня и много играла, говорит: «Ты
идиотка. Чему радуешься?» А я браво парирую:
«Нет, это вы все склочницы, вам бы только содрать для себя». Ну, какова? А ведь была уже
замужней женщиной, матерью!

— Когда вы успели?
— Ну, здесь успевать особенно не требовалось. Требовалось только уворачиваться.

Я вышла замуж за театрального композитора
Александра Александровича Голубенцева. Он
заведовал музыкальной частью в нашем театре.

Такого образованного, начитанного, блестящего человека я до тех пор не встречала. Из
дворянской семьи. Окончил физмат Петроградского университета, учился на сценических
курсах Мейерхольда, в консерватории у самого
Глазунова. Знал английский, французский, учил
итальянский. Он был старше меня на двадцать
с лишним лет. В театре мне говорили: зачем он
тебе? Но я была влюблена до невозможности
и думала только о том, чем быть нужной ему.

Что у меня было кроме любви: Замоскворечье,
папа-алкоголик, школа, комсомол? Свое ничтожество я компенсировала верной службой.

Я смотрела ему в рот. Пошла в институт Певзнера, чтобы научиться готовить, потому что у
него была язва. Стлалась ковром. А он принимал все как должное.

Очень скоро я стала слышать: «Уйди, ты мне
мешаешь». Сначала выгонял из комнаты, а когда в эвакуации у нас была одна комната — и вовсе из дому. Хотя я была беременная. Я плакала
у подружек, но всякий раз приползала обратно.

А по возвращении в Москву у меня словно
открылись глаза, я прозрела, увидела, что мой
муж совсем не такой хороший, я его просто навоображала себе. Образование — великая
вещь, но не самая главная в человеке. Тем более если к нему присоединяется высокомерие,
жестокость. И я потихонечку стала охладевать.

А однажды и вовсе призналась мужу в том, что
не люблю его и уйду при первой возможности.

В этом университете я уже выучилась.

При моем ротозействе в Вахтанговском театре ролей мне стали давать все меньше и
меньше. И я почти одновременно ушла и от
Голубенцева, и из театра.

— Как это случилось?
— Борис Барнет предложил мне роль в фильме «Щедрое лето». А директор сказал: не отпускаю, надо ехать на гастроли. Хотя меня легко
было заменить. Я ему: но вот Андрей Абрикосов снимается, и вы его отпускаете. А он:
«Сравнила!» Я очень обиделась на это «сравнила!», хотя, действительно, нашла с кем себя
сравнивать. Абрикосов был очень известный
и талантливый артист. И я сказала директору:
тогда я ухожу. И поехала в Киев к Барнету.

Это был выдающийся режиссер, которого все
время оттесняли от настоящей работы. Сунули
ему эту развесистую колхозную клюкву. Он
в ярости рвал сценарий, переписывал целые
сцены, пытался хоть как-то вдохнуть в картину
жизнь. Видя мои попытки актерствовать, тихо
говорил мне: «Нина, тебе это не идет». По сценарию первой парой были Оксана, Герой Социалистического Труда, и Назар, председатель
колхоза. Моей Вере Горошко, преображающей
колхозную ферму, и передовому бухгалтеру
Петру Середе, которого играл Михаил Кузнецов, предназначено было оттенять их сложные
производственные и личные отношения. Но
Барнет сместил акценты, и мы с Мишей стали
главными в фильме. Это была типичная культовая картина о сказочном расцвете сельского
хозяйства. И странно, почему ее достали из запасников, часто показывают по телевидению,
выпускают на кассетах, дисках.

— Быть может, потому, что в нем есть
великие эпизоды? Например, как вы с Кузнецовым, влюбленные друг в друга, обсуждаете, сколько стройматериалов надо
для строительства фермы. Вслух говорите
о тёсе, о железе, о кирпиче, а глазами — совершенно иное. По своему внутреннему
наполнению и волнению это же сцена Ромео и Джульетты. Или взять вашу встречу
на мосту, где вы объясняетесь в любви, не
сказав о любви ни слова. Немудрено, что
фильм и теперь с интересом смотрится. А в
свое время?

— Письма приносили мешками, меня сразу
все узнали. Этот фильм решили послать на фестиваль в Индию. И я была включена в состав
делегации наших кинематографистов: кроме
меня и оператора были Марецкая, Чирков,
Кадочников — имена! Я впервые оказалась за
границей — это в ту пору, когда об этом советские люди не могли и мечтать. Да еще в такой
сказочной стране! Мы ехали на несколько дней.

В это время умер король Великобритании Георг
VI, отец нынешней Елизаветы II. Индия была
уже независимым государством, но Англия попрежнему имела большое влияние. Объявили
траур, фестиваль приостановили. Мы пробыли
в Индии два месяца! Изъездили ее вдоль и
поперек. Я побывала в разных странах — и с
театром, и как туристка, но ту первую поездку
в Индию не забуду никогда. Нас принимали
на ура. Моя Вера Горошко стала для индийцев
вроде какого-то национального образца. Ну и я
немножко тоже…
После «Щедрого лета» посыпались предложения сниматься. На некоторые я согласилась.

Но кино тогда контролировал сам Сталин.

Он рассуждал так: чтобы прокатать картину
по всей стране, нужен месяц. Вот двенадцати
фильмов и достаточно, чтобы обеспечить идеологическую работу с населением. Был взят курс
на создание гарантированных киношедевров.

В 1950 году в СССР было сделано 12 фильмов,
в 1951-м — 9. Все фильмы, в которых я должна
была участвовать, попали под карандаш.

И опять-таки, меня это не слишком опечалило. Я поступила в Театр сатиры, начала играть.

И на гастролях в Сталино (теперь это Донецк)
встретилась с писателем Борисом Горбатовым.

Он был очень известным, его книги «Мое поколение», «Необыкновенная Арктика», «Непокоренные», «Донбасс» широко издавались,
по его сценариям ставились фильмы.

На третий день знакомства он сделал мне
предложение. Я сказала: «Вы что, с ума сошли?»
Спустя какое-то время получаю письмо от его
друга, Константина Симонова: как вы могли
такое сказать, так отнестись к чувству человека,
он страдает?! Я ощутила себя преступницей.

Борис был мягким, деликатным, заботливым,
вдохновенным, чувствительным и ранимым человеком. Он интересовался всем на свете, был
отзывчивым и мужественным. Но, несмотря
на внешне благополучную судьбу, в душе его
не было благополучия, лености, сытости. Я бы
даже сказала, что он раздваивался. С одной стороны, он свято верил в коммунизм, в партию,
с другой — не мог не видеть и не переживать
оттого, что реальная жизнь сильно расходится
со словами и идеями. Наверное, это раздвоение
и ускорило его болезнь и смерть. Он прекрасно
относился ко мне. Совершенно обожал наших
двойняшек, Лену и Мишу. Меня хорошо приняла его мама, Елена Борисовна. Я слышала,
как она отвечала обо мне по телефону: «Нина
такая невидная, серенькая, но зато непьющая.

С красавицами мы уже намучились».

До меня Горбатов был женат на артистке
Татьяне Окуневской. И очень любил ее. А она,
по-видимому, нет. В последние годы в печати
и по телевидению она говорила о Борисе зло и
несправедливо. Мне сказали, что в своей книге
воспоминаний Татьяна Кирилловна упомянула
обо мне лишь единожды как о некоей артистке, которая неизвестно почему поселилась в
ее квартире. Однако именно я, из-за того что
Борис не мог этого делать сам, посылала ей в
лагеря посылки. И подписывала: Архипова.

Борис умер в начале 1954-го, когда наши
дети были совсем крохами. Никогда не забуду,
как он перед смертью смотрел на меня, словно
прося прощения за то, что умирает и покидает
меня.

Горбатов — короткая, но очень заметная веха в моей жизни. Мой второй университет.


— А как складывались ваши дела в Театре
сатиры?

— Этот театр стал моим домом. Моей второй
семьей. Именно в его стенах я стала профессиональной артисткой. На его сцене я и сыграла
свои лучшие роли.


— В том числе те пять великих, о которых
говорит ваш сын?

— Он имеет в виду принцессу Апрелию
в «Волшебных кольцах Альманзора» Тамары
Габбе, Хезиону Хэшибай в «Доме, где разбиваются сердца» Бернарда Шоу, Эржи в спектакле
«Проснись и пой!» Дьярфаша, Иветту Потье в
«Матушке Кураж и ее детях» Бертольда Брехта,
Бабушку в полицейской комедии «Восемь любящих женщин» Робера Тома. Но было много
и других, как мне кажется, хороших ролей.

Интересных если не для зрителя, то для меня
самой — они помогали мне набирать характерности, накапливать желанное мастерство.

Это было непросто. Нужно было преодолевать
себя. Помню, как не давалась мне роль проститутки в «Матушке Кураж». По замыслу режиссера Марка Захарова я должна была быть и
вульгарной, и злой, и даже плюнуть в зал. Это у
меня никак не получалось. Тогда Марк Анатольевич отвел меня в сторону и сказал довольно
язвительно: «Нина Николаевна, вы не думайте,
что вы такая хорошая, вас так все любят, дают голубые роли. Вы покопайтесь, покопайтесь
в себе, в своей жизни. Может быть, найдете
что-то такое, от чего вам захочется плюнуть».

Я всегда играла эту роль с упоением.

— После «Щедрого лета» вы продолжали
сниматься в кино?


— Нет. Не появлялась двадцать лет. Потому
что… не могла: я поступила в третий университет.

После смерти Бориса за мной стал ухаживать артист нашего театра Георгий Павлович
Менглет. Красавец, от которого все женщины
теряли голову. Первый любовник на сцене.

И первый — в жизни. Сети он раскидывал
умело. Сначала просто меня жалел: какая я бедненькая, сколько испытаний выпало на мою
долю. Потом стал провожать меня, приходить
в гости. Я жила с мамой Бориса Горбатова,
Леной и Мишей. Дети как-то сразу полюбили
его за остроумие, веселость, обаяние. Мама тоже расположилась: Жорик — артист до мозга
костей — не пил ни капли. Он стал своим в доме. Я же в него влюблялась постепенно. У него
была жена, дочь. У меня трое детей. Попробуй
разберись тут.

Но Менглет не отступал. Как говорила наша общая с ним подруга, первый любовник
«подорвался» на Архиповой. Мы прожили с
Жориком (а так звали его все близкие и знакомые) без малого 50 лет. И я благодарна Богу за
это счастье. Этот университет оказался самым
успешным.

Я никогда не испытывала чувства ревности.

Может быть, потому, что не мужчины меня покидали, а я их. Я и Жорика по-женски никогда
не ревновала. Если мне в театре «доброжелатели» говорили: «Нина, смотри, он расцеловался
с такой-то», я отвечала: «Ну и что? Значит, жив
курилка!» А вот Жорик, кажется, меня ревновал. Это он мне запретил сниматься: «Или
я, или кино». Потом он жалел, что я многое
упустила. Ну и что? Зато приобрела больше.

Мы много работали с Менглетом в театре. Он
воспитал моих детей. У нас сложилась огромная и дружная семья. И сегодня, когда Георгия
Павловича уже нет, она не рушится, а растет и
крепнет.

— На Интернет-странице Московского
академического театра сатиры вы занимаете место в первом ряду труппы этого
театра, однако в афише ваше имя не встречается…

— Да, и это моя боль. Все прежние спектакли по разным причинам сошли, а в новых
для меня нет ролей, в них самоутверждается
молодежь. Наверное, в этом нет ничего удивительного и плохого, я нисколько не сержусь на
молодежь — но каково артистке, всю жизнь
отдавшей театру, годами жить в ожидании роли! Некоторую отдушину дает телевидение —
зовут в различные передачи: рассказать о себе
или вспомнить о ком-то и очем-то. Не совсем
забыл меня и кинематограф. Только что снялась у Никиты Михалкова в «Утомленные
солнцем-2». Фильм о войне, сложный, тяжелый, но работать было увлекательно, радостно.

Вообще, жить так интересно! Некогда ни унывать, ни скучать.

У меня трое взрослых детей, пятеро внуков
и правнуки. Всего 17 человек. Моя старшая
дочь Наталья Голубенцева, которую все знают
как Степашку в передаче «Спокойной ночи,
малыши», живет отдельно. Старший ее сын
Никита — компьютерщик, младший Митя —
музыкант. У Наташи есть и внуки.

Со мною вместе живут моя дочь Елена с
мужем и сыном и мой сын Михаил с женой и
детьми. Дочь преподает английский язык, сын
и его жена — врачи. Мы все любим друг друга.

Правнуки называют меня Ниной. Я не возражаю. Чего церемониться? Я обыкновенный,
простой человек.

— Обыкновенный? Но, Нина Николаевна, для того чтобы прожить такую большую и яркую жизнь в нашей стране во
времена, которые выпали вам, нельзя быть
человеком обыкновенным. Иначе ничего
не получится. Вы…

— Нет-нет, самый обыкновенный. Спросите,
кого хотите.

Нина Николаевна Архипова,
артистка театра и кино. Народная
артистка России.
Окончила театральное училище
им. Б.В. Щукина. С 1943 года —
актриса театра им. Е.Б. Вахтангова,
с 1951 года — Театра сатиры.
Играла в спектаклях по пьесам
Э. Ростана, Б. Шоу, Б. Брехта,
Л. Пиранделло, Э. де Филиппо,
В. Маяковского, В. Катаева,
В. Соловьева, Т. Габбе, Н. Погодина,
В. Розова и др.
В 1947-м начала сниматься в
кино. Участвовала в фильмах
«Наше сердце», «Щедрое лето»,
«Телеграмма», «Ох, уж эта Настя»,
«Одиножды один», «Огненный
мост», «Семья Зацепиных», «Ошибки
юности», «Утренний обход», «Два
гусара», «Вознесение», «Мелодрама
с покушением на убийство»,
«Утомленные солнцем-2», «Next-3» и других, а также в многочисленных
выпусках киноальманаха «Ералаш».
Всего в театре, кино, на радио
и телевидении сыграла около
100 ролей.
Вице-президент благотворительного общественного фонда
содействия театру и телевидению
«Маски» им. И.М. Смоктуновского.
Член Совета Международной академии театра.