Антон ДАНИЛОВ-ДАНИЛЬЯН: мы живем в эпоху застоя в экономической политике



Беседу вел Александр Полянский

На прошедшем недавно форуме национального бизнеса «Экономика суверенной демократии» и в опубликованной после форума статье в «Коммерсанте» председатель экспертного совета «Деловой России», глава Экономической рабочей группы при президенте РФ известный экономист Антон Данилов-Данильян выступил с концепцией новой налоговой политики.

— Антон Викторович, вы утверждаете, что налоговая реформа должна быть продолжена. И правительственные чиновники говорят то же самое. В чем же суть ваших расхождений — в темпах преобразований или в концептуальных вопросах?

— Я что-то не слышал, чтобы правительство в целом говорило, что налоговую реформу нужно продолжать. В кабинете министров есть разные группы, они придерживаются различных точек зрения. Есть точка зрения, что реформа в основном завершена, остался только последний штрих — обеспечить с 2009 года автоматический возврат экспортного НДС.

— Это наверняка минфиновский взгляд на проблему.

— Да, главным образом минфиновский. Хотя и в Минфине имеются разные взгляды, но эта точка зрения доминирующая.

А если рассматривать весь экономический блок правительства, существует, я считаю, такая закономерность: чем больше тот или иной правительственный чиновник вынужден заниматься долгосрочным и комплексным развитием страны, тем с большей вероятностью его можно отнести к лагерю, который настаивает на продолжении налоговой реформы.

И дело здесь не в темпах роста, а в элементарном сравнении нашего налогового режима с налоговыми режимами других стран, то есть в конкурентоспособности страны.

— В сравнении с налоговыми режимами стран группы БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай. — Ред.)?

— Нет, не БРИК, и даже не развивающихся стран в целом. Россия по разным видам товаров конкурирует с разными группами стран.

У нас намного выше, чем в других государствах БРИК, средний уровень образования, огромное число инженеров, хотя большинство из них уже немолодые люди. У нас мощнейшая, несмотря ни на что, наука, опирающаяся на глубокие традиции, в частности на традиции связи фундаментальных исследований и практики. Хотя, конечно, за последние 15 лет наши позиции в научной сфере ослабли, тем более что и до этого ученые активно эмигрировали. Тогда ведь нельзя было поехать за рубеж просто поработать на время. Нужно было выбирать: или советская Родина или прогнивший Запад.

Но все равно в науке мы еще на передовых рубежах, и, уж во всяком случае, БРИК и развивающиеся государства нам в этой сфере не конкуренты — мы соперничаем с США, Западной Европой, Японией. Во многих же других секторах рынка мы конкурируем именно с государствами БРИК или с иными развивающимися странами.

И вот здесь, когда начинаешь сравнивать налоговые режимы, оказывается, что в науке он у нас более выгодный, чем у конкурентов. Однако эффект от этого элиминируется тем, что у нас нет таких масштабных, как в развитых странах, государственных и частных вливаний в научную сферу. В Америке, например, есть не только громадные государственные вложения в научные исследования, но и масштабное финансирование со стороны специализированных негосударственных фондов, аккумулирующих средства частных лиц и компаний.

Но по продукции перерабатывающей промышленности, подавляющему большинству ее видов, мы конкурируем, конечно, не с развитыми странами, а со странами БРИК и Азиатско-Тихоокеанского региона, то есть с государствами зоны emerging markets. Речь идет о производстве товаров народного потребления, как их раньше называли, о продукции металлургии высоких переделов, химии, гражданского машиностроения… И выясняется, что налоговый режим у нас на порядок хуже, чем в большинстве из них.

К тому же огромная часть товаров там производится в свободных экономических зонах. Их несколько сотен, причем многие из них — это огромные территории, которые охватывают по существу целый регион. Первые три — пять лет компании, работающие в некоторых таких зонах, вообще не платят налогов, а потом по отношению к ним используется льготный порядок налогообложения.
В России всего две промышленно-производственные СЭЗ и четыре технико-внедренческие, планируется еще создание портовых и туристско-рекреационных. Все они небольшие, и процесс их организации, несмотря на существование специального федерального агентства, идет довольно медленно. Этого совершенно недостаточно. В Китае, скажем, десятки самых разнообразных СЭЗ.
Так что, говоря о конкурентоспособности, нужно каждый раз четко определять, о каком конкретном секторе экономики идет речь.

— Почему эта логика не очевидна для наших экономических властей?

— Потому что это неудобно, долго и к тому же рискованно для карьеры — заниматься проблемами каждой конкретной отрасли. Гораздо проще мыслить глобально, оперировать большими масштабами. Быть этакой всероссийской бухгалтерией: сводить дебет с кредитом…

Нередко мы проигрываем и в силу неналоговых причин, например из-за плохого госрегулирования. Государства не всегда должно быть мало в экономике — во многих сферах его присутствие нужно даже увеличить. Его должно стать больше в сфере финансирования науки, инфраструктуры: подъездных путей, портов, железных дорог, аэропортов, энергетических систем, технопарков. Оно обязано вплотную заняться решением кадрового обеспечения экономики. Сейчас дошло уже до того, что бизнес собирается самостоятельно «поднимать» профтехучилища, технические вузы. Это нонсенс — за что мы платим налоги? Это чисто государственная задача. Бизнес не может ею заниматься, иначе каждая компания будет готовить специалистов только для своих собственных нужд.

Бизнес может привлекаться для усиления, так сказать, связи образования с производством, но все равно координирующую роль должно играть государство. Это, вообще говоря, не дело ни «Деловой России», ни ТПП, ни РСПП, а в чистом виде работа государства.
Но где-то у нас нехватка государственного присутствия, а где-то — явный избыток.

— Например?

— Например, техническое регулирование. В этой сфере все забюрократизировано, здесь явно нужно упрощать и отменять целые пласты нормативных актов, даже идя на некритические риски, связанные с понижением норм. ГОСТы, СНиПы, противопожарные, санитарные, экологические нормы противоречат друг другу, никак не корреспондируют с требованиями конкуренции и задачами экономического развития предприятий, что создает простор для взяток, коррупции, непрозрачности бизнеса. О каких моральных устоях в обществе можно говорить, о какой прозрачности отношений чиновников и бизнеса, о какой непредвзятости?!

Все это вкупе с отсутствием даже минимальных стимулов и льгот делает условия работы на российских предприятиях такими туманными, что большинство инвесторов сюда не идут. Нет такого калача, чтобы их заманивать. Нет даже «дедушкиной оговорки» (запрета на пересмотр режимов регулирования на срок окупаемости проекта. — Ред.) для инвесторов. А рядом — Китай, в котором очень благоприятная обстановка для бизнеса: льготный налоговый режим, очень мало норм технического регулирования, полное отсутствие ЕСН — в КНР вообще нет толком пенсионной системы. Вдобавок отсутствие политических рисков, гарантированное властями, кстати, коммунистами.

— И в налоговой сфере, я так понимаю, вы считаете, что государства должно стать меньше?

— Смотрите, что происходит. У нас есть гигантский Стабилизационный фонд. И все обсуждают, как же его правильно потратить. Проводятся большие научные дискуссии: какие направления приоритетные, каков механизм контроля расходования средств… Наш подход иной: не тратить, а менее быстро накапливать.

Стабфонд формируется за счет сверхдоходов наших топливно-энергетических компаний, то есть за счет ренты. Что получится, если мы уменьшим поступления? Формально со Стабилизационным фондом не произойдет ничего, потому что какая была цена отсечения, такая она и осталась. Но доходы-то бюджета уменьшатся. Вот Минфин нам и говорит: «Что же вы такое предлагаете? У нас есть пенсионеры, военнослужащие, бюджетни-
ки — врачи и учителя, как же мы будем их финансировать?»

Но давайте посчитаем. Сначала методологическое отступление: на основе чего мы считаем? На основе проведенных нами экономико-социологических исследований — тонких, доверительных исследований, с гарантией, что никакие ответы не попадут в фискальные службы. Понятно, что такие исследования в принципе могут провести только организации делового сообщества или действительно независимые научные центры, а не Минфин или Федеральная налоговая служба.

Плюс к этому мы внимательно проанализировали налоговую ситуацию в товаропроизводящих секторах за рубежом, особенно в Китае, странах Азиатско-Тихоокеанского региона. Потому что, как я уже говорил, в научной сфере у нас и так налоговый режим лучше, чем в развитых странах мира. В результате было установлено, что налогообложение дохода может составлять 30—35%. 40% — это уже предельная величина. По товарам народного потребления мы если и можем конкурировать, то лишь по продовольствию: колбасе, молоку, хлебу, зелени в летнее время года… За счет, понятно, низких транспортных издержек и издержек на хранение, а также за счет более дешевых электроэнергии и газа. И хотя рынки завалены импортной говядиной, а магазины — привозной же курятиной, тем не менее по большей части продовольственного ассортимента мы пока конкурентоспособны. Но угрожающие тенденции видны, и то ли еще будет после вступления в ВТО.

Далее. Из-за того, что население наше в массе своей очень и очень небогатое, оно предпочитает отечественную одежду и обувь. Хотя и здесь есть тревожные тенденции. Так же, как в начале 90-х было засилье китайских пуховиков, сейчас на рынках всей одежды и обуви намечается засилье дешевых и в то же время весьма качественных китайских товаров.

Так что налоговая нагрузка у нас в обрабатывающей промышленности недопустимо высока и нуждается в снижении. Если мы берем примерный ориентир 35% от дохода, то получается довольно простая схема. Доход предприятия, как известно, делится на фонд зарплаты, который облагается ЕСН и подоходным налогом, амортизационные отчисления, которые после предыдущих свершений на ниве налоговой реформы фактически ничем не облагаются, и прибыль, которая облагается налогом на прибыль. Кроме того, доход предприятия в целом облагается НДС.

Самый простой вариант — оставить один НДС в 35% и отменить другие налоги. Но это слишком радикально на данный момент. К тому же у каждого из четырех налогов есть своя целевая функция: ЕСН связан с социальными целями, разные налоги зачисляются в разные бюджеты и т. д. Поэтому мы подошли по-другому: взяли за базу налог на прибыль 24%. Такая ставка с учетом льгот нормально воспринимается бизнесом. Значит, и оставшаяся часть дохода должна облагаться 24-процентным налогом (например,
12-процентный ЕСН плюс 12-процентный подоходный налог). А НДС мы предлагаем снизить до 12%. В сумме выходит 36%. Кстати, мы разделяем предложение Аркадия Дворковича о дальнейшей замене НДС на десятипроцентный налог с продаж: детальное обсуждение этой темы в «Деловой России» показало, что почти весь бизнес такую идею поддерживает.

А теперь вернемся к разговору о потерях для бюджета. Прямым счетом получается порядка 800 млрд руб. в год.

А если при этом сделать допущение, что собираемость при снижении налоговой нагрузки вырастет с нынешних 60% до примерно 85%, то потери будут всего
250 млрд. ВВП у нас более 25 трлн, то есть потери — менее 1% ВВП. А именно на 1% в год призывал снижать налоговую нагрузку наш президент в одном из своих ежегодных посланий прошлых лет.

— А как появилось допущение, что собираемость увеличится до 85%?

— Мы предполагаем, что собираемость увеличится не менее, чем до этой величины, прежде всего на основании социологических данных. Скажем, в Германии, в стране с тяжелым налоговым прессом, собираемость чаще всего не превышает 85%. Кстати, в ФРГ полным ходом идет процесс вывоза бизнеса за рубеж —
в те же страны АТР — из-за непосильной налоговой нагрузки… И если у нас сохранится такая налоговая ситуация, как сейчас, российские предприниматели тоже будут вывозить бизнес за рубеж. Так что на кону не только доходы
бюджета — нужно рассматривать ситуацию комплексно.

— В своем докладе вы говорили как о вполне реальной цифре о росте ВВП 10% в год…

— Механизм довольно прост. Бизнес, перестав уходить от налогов, легализуется. Это полностью подтверждают наши
социологические исследования малого и среднего бизнеса, правда, не того малого бизнеса, который работает по упрощенной системе налогообложения, а компаний чуть покрупнее, уже платящих НДС. 36% от дохода для него вполне приемлемая величина. И то, что он платил «в серую», теперь будет платить «в белую». «Белые», прозрачные компании смогут показывать большую капитализацию и легче получать как кредиты коммерческих банков, так и иностранные инвестиции.

— Но ведь для адаптации бизнеса к новой системе потребуется какой-то переходный период?

— Совершенно верно. Мы предполагаем выйти на сумму потерь в 250 млрд
в течение трех лет. В первые два года потери будут больше, и они должны компенсироваться за счет Стабилизационного фонда. И ничего в этом страшного нет.

Следующий довод наших оппонентов — уменьшение налоговых выплат предприятий приведет к увеличению объема свободной денежной массы, а значит, к инфляции. Но, господа, почему вы решили, что высвободившиеся средства предприятия бросят на потребительский рынок? С чего вы взяли, что бизнесмены тут же кинутся увеличивать фонд зарплаты? Никто и никогда в бизнесе не станет увеличивать зарплату с темпом больше чем в среднем на рынке, пропорционально инфляции. Зачем? Да, есть специалисты, от которых зависит бизнес, но и сейчас компании делают все возможное, чтобы их удержать.

Наши исследования показывают, что в первую очередь предприятия направят деньги на закупку оборудования. Конечно, часть предпринимателей купят потребительские товары — но товары luxury, предметы роскоши. Это импортные товары, для приобретения которых нужно поменять рубли на доллары или евро. А кто продавец валюты? Наши экспортеры, которые ввозят в страну гигантское количество долларов.

И Центральный банк судорожно скупает валютную выручку, потому что на валюту нет спроса! У нас экспорт в два раза превышает импорт: экспорт —
$245 млрд, а импорт — $125 млрд. Насколько в год укрепляется рубль?
От 6 до 10%!

Так что никакого инфляционного воздействия от покупки предметов роскоши не будет.

В ответ мы слышим: ну, все-таки лучше, чтобы деньги хранились в бюджете и Стабфонде. Кому лучше?! Неужели лучше тормозить развитие экономики, проигрывать в конкурентной борьбе и в то же время копить, как Плюшкин? И не знать, что с этими деньгами делать. Потому что выбросишь деньги на рынок — начнется галопирующая инфляция, разместишь на Западе — нужно менять на валюту.

И сколько в результате получается? 5%? Но за счет укрепления рубля выходит минимум 6%! Так зачем менять?
Вот почему, если мы хотим иметь значимый рост ВВП, нужно развязать руки бизнесу — снизьте налоговое бремя, оптимизируйте техническое регулирование. Мы, еще раз повторю, не предлагаем для этого использовать средства Стабилизационного фонда.

Впрямую тратить деньги из Стабфонда при том режиме принятия решений, который сейчас имеется, действительно опасно: определять приоритетные направления, создавать некоррупционные механизмы расходования очень непросто, и, по-моему, властители к этому еще не готовы. Мы говорим: бизнес может помочь, может содействовать созданию механизмов. Мы предлагаем формировать систему наблюдательных советов, администраций целевых проектов… Но главное направление — перестать накапливать средства в бюджете с такой скоростью. Бизнесу надо оставлять больше. Тот, кто эффективен, — у того больше и будет. Тот, кто прозрачен, — у того больше и останется.
То есть мы говорим о поддержке секторов бизнеса через создание для них равных условий конкуренции (включая налоговые!), четких, простых и принимаемых ими правил игры. Если наш бизнес выжил в тяжелейших условиях пореформенных лет, то при наличии комфортных для него условий он выведет страну в лидеры на многих мировых рынках, не только энергетических и сырьевых.

— Некоторые правительственные чиновники говорят: не надо подгонять рост, все и так идет нормально…

— Нормально?! Давайте посмотрим, где у нас нормально. Есть сфера торговли, рост в ней — это результат увеличения реальных доходов на душу населения, увеличения зарплат бюджетников, зарплат в коммерческом секторе. Стало быть, это вторично. Есть рост в отдельных обрабатывающих отраслях, где появляется энергичный, башковитый инвестор-директор, который, будучи патриотом своей страны, тянет и собственное предприятие, и всю отрасль за собой. Патриотом, потому что в том же Китае он достиг бы гораздо большего. Но такие хозяева пока исключение.

Два основных сегмента роста — сырьевые отрасли (включая торговлю продукцией этих отраслей), в первую очередь нефте- и газодобыча, и все, что связано с государственными нуждами и государственными монополиями. Нефте- и газодобыча дает импульс отраслям, непосредственно связанным с нею, например нефтегазовому машиностроению, металлургии, нефтехимии. Госсектор дает импульс всем, кто работает по госзаказам, например по спецтехнике. И плюс к этому активизируют промышленность заказы естественных монополий: электроэнергетической, железнодорожной…

Доклад на форуме «Деловой России» в прошлом году назывался «Наш шанс в условиях сырьевой экономики». Его основной вывод — по большому счету, такого шанса нет.

— Можно ли сказать, что в случае если реформа экономической политики не будет проведена, Россия станет моноотраслевой страной?

— Да, именно это мы и хотим сказать. В России будет, говоря по-крупному, всего один сектор — энергетика, причем с технологиями нынешнего периода. Доля ТЭК, если его брать в целом, а не только добычу, и так год от года увеличивается. А ситуация в обрабатывающей промышленности, как я уже сказал, ухудшается. Будет снижаться потребность в инженерах, в высококвалифицированных рабочих. И через какое-то время, даже если мы захотим повернуть вектор развития, то уже не сможем — квалифицированных людей не окажется!

Процесс долгий — лет 20. Тех, у кого горизонт планирования два-три года, вряд ли это заботит. Но у нас уже появилась национальная буржуазия, которая думает о будущем своих детей — будущем в России. Большинству этих людей —
до 45 лет, и они планируют собственную жизнь минимум лет на 20 вперед.
Именно их социальный заказ мы выполняем своими исследованиями и программами.

— В статье в «Коммерсанте» вы написали, что, высказав свои предложения, вступили в противоречие как с левыми, так и с правыми… То есть вы, эксперты «Деловой России», в экономической политике — центристы?

— Так объективно получается, мы этого специально не задумывали. Наше расхождение с левыми, в частности с Евгением Максимовичем Примаковым, состоит в том, что мы не считаем проблему освоения средств Стабилизационного фонда принципиальным вопросом.

Для чего мы считаем Стабфонд важным, так это для того, чтобы помочь выровнять условия конкуренции. Стабфонд может предоставлять госгарантии для кредитования тех или иных отраслей. Государство может давать порядка 25—50% дополнительного залогового обеспечения, но не более, чтобы не увеличивать риски невозврата кредитов. Эти гарантии способны служить поддержкой для несырьевых отраслей, депрессивных регионов. Ведь у нас есть немало отраслей, которые в упадке не по объективным причинам, а в силу определенного стечения обстоятельств. В легкой промышленности очень тяжело, в мебельной, во многих отраслях машиностроения. Там требуется импульс, чтобы переломить негативные тенденции, требуется всего-навсего помочь предприятиям увеличить их капитализацию.

— Кроме того, мы должны, наверное, кредитовать наше авиастроение, проигрывающее западному из-за отсутствия средств?

— На первом этапе я бы все-таки ограничился гарантиями Стабилизационного фонда под кредиты коммерческих банков. Ведь, еще раз повторю, Стабилизацион-ный фонд у нас огромный. Даже после того как мы заплатим долги Парижскому клубу, он останется огромным. Его хватит и на финансовый резерв, и на Фонд будущих поколений, и на дальнейшую выплату долгов. А вот остаток — а это минимум 300 млрд руб. в год — я бы превратил в источник предоставления государственных гарантий несырьевым отраслям. При этом не трогая Инвестиционный фонд, где концентрируются глобальные проекты в области инфраструктуры. Давайте используем гарантийный фонд для поддержки отраслей, которым не хватает капитализации, для гарантий под строительство предприятий на Северном Кавказе, где бушует безработица, постоянно подогревающая социальную напряженность.

— А в чем противоречие с правыми, в частности с Александром Жуковым, критику которого вы комментировали в статье?

— Если говорить о правых в правительстве, а не вообще, то мыслят они очень линейно, очень идеологизированно, видят только краткосрочные последствия, не хотят даже обсуждать наши предложения по существу — отмахиваются как черт от ладана. Обозвали нас экономическими отморозками. Наклеили ярлык. Лучше бы доказали с расчетами в руках, в чем она состоит, наша отмороженность. Но нам еще ни разу не были предъявлены расчеты — приводятся постоянно некие философские аргументы. Давайте разговаривать на уровне расчетов.
Мы пережили 70-е годы, которые историки назвали эпохой застоя. Это был застой в политике. Сегодня мы переживаем новый застой — в экономической политике, когда гасятся любые предложения, не соответствующие генеральной линии, — путем игнорирования и навешивания ярлыков.

— А может ли это быть сознательной политикой неразвития, проводимой в чьих-то интересах?

— Понятия не имею, я экономист, а не политик. Трудно сказать, чего в таком поведении больше. Может быть, банальной
лени, боязни риска, нехватки времени… Боязни, что мы окажемся правы и начальство призовет их к себе и спросит: что же это вы так долго отпирались и противодействовали? А может, это чувство временщиков: все равно, мол, осталось года полтора поработать… Но совершенно точно одно: такое поведение не в интересах страны.

Следите за нашими новостями в Telegram, ВКонтакте