Руслан ГРИНБЕРГ: деньги нужно тратить в «тучные» годы


Беседу вел Александр Полянский

Директор Института экономики РАН, доктор экономических наук, профессор Руслан Гринберг недавно был избран членом-корреспондентом РАН. Это признание заслуг ученого в осмыслении российской экономической действительности, результатами которого он поделился с нашим журналом.

Руслан Семенович, в этом году президент в своем послании вновь обратился к теме удвоения ВВП…

— Это закономерно: задача увеличения темпов хозяйственного роста со временем не исчезает сама по себе, значение ее не уменьшается. Однако в нашей стране решение этой задачи сопряжено с очень важной особенностью: рост ВВП должен происходить у нас синхронно с повышением качества валового продукта, включая совершенствование структуры экономики, создание и переналадку современного механизма управления экономикой, использование все более и более высоких технологий, — словом, наше развитие должно идти по схеме, следуя которой развивается хозяйство постиндустриальных стран.

А на деле рост в России происходит не только без хозяйственного развития, без совершенствования состава и структуры экономики, но в значительной степени при деградации народного хозяйства, сопровождается деинтеллектуализацией труда, свертыванием высокотехнологичных производств.

Не велика заслуга — повысить темпы роста ВВП в России при нынешней конъюнктуре мирового рынка для сырьевой продукции. Но такая задача бесцельна. В реальности ее постановка и решение обязаны включать создание приличной структуры экономики, прекращение деинтеллектуализации и переход к развитию инновационной экономики, науки, образования.

Рост российской экономики происходит уже в течение ряда лет. Что он дал стране, особенно ее хозяйству? И что даст его ускорение? Я думаю, лозунг ускорения роста ВВП необходимо уточнить, и звучать он должен по?другому.

— Например, как увеличение ВВП на душу населения?

— По ВВП на душу населения мы занимаем уже сегодня вполне нормальное место в мире: $8—9 тыс. на человека в год — сумма приемлемая, на уровне среднеразвитых стран.

— Но большей части российского населения эти тысячи не видны!

— Вот именно. Распределение плодов экономического роста — огромная социальная проблема: купоны с этого роста стригут всего около 15% населения России, тогда как 50% живут возле черты или за чертой бедности, определяемой, заметьте, российскими, очень щадящими наше правительство методами. Есть еще небольшая прослойка тех, кому более или менее хватает на еду и одежду, но средним классом их назвать никак нельзя. Среднего класса как опоры социально-экономической стабильности в стране до сих пор нет. В России сейчас живут фактически два народа: один утопает в роскоши, другой ведет борьбу за выживание. Политологи это называют «субъектный» и «объектный» народы. А надо, чтобы в стране был один народ, как и говорил президент в своей инаугурационной речи в 2000 году.

Расслоение в нашем обществе приобрело воистину катастрофический характер. Я знаю молодых людей, без особого напряжения получающих $1 млн дохода в год, — «на обороте», в таможенной сфере, и, кстати, в основном «по?белому». Бизнес этих моих знакомых далеко не уникален. Однако в то же время огромному множеству высокообразованных, квалифицированных людей денег хватает только на еду и предметы первой необходимости: несырьевое производство в стране практически не развивается.

Вот и демографическая проблема, о которой так настойчиво говорил президент: не решим мы эту проблему, пока не ликвидируем социальное неравенство. Объявленные 250 тыс. руб., предположим, станут стимулом для рождения второго ребенка. Ну а если женщина одинока, если нет у нее достаточных постоянных доходов, чтобы дать ребенку нужное воспитание? Ребенок родится, «заданная и оплаченная программа» будет выполнена, но каким членом общества ему предстоит и удастся стать?

— На Северном Кавказе мы видим последствия такого бездумного рождения детей: тысячи безработных и необразованных молодых людей — основа социальной нестабильности в регионе…

— Здесь и причина, и следствие неконтролируемой смеси демографических и экономических проблем. Для улучшения демографической ситуации нужно укреплять семью, обеспечить нормальное материальное положение родителям, прежде всего отцу как главному кормильцу. Необходимо, чтобы у детей была возможность получить хорошее образование и работу. Россия не утратила традиционных ценностей, и если в стране начнет преобладать уверенный в завтрашнем дне средний класс, — вот тогда демографическая ситуация обязательно улучшится.

— Президент наметил приоритеты развития высокотехнологичных секторов: машиностроение, связанное с ТЭК, авиастроение, судостроение, атомная промышленность, нанотехнологии… Ваше отношение к этому?

— В высшей степени положительное событие. Глава государства впервые за последние 15 лет обозначил приоритеты развития национальной экономики, и произошло это после длительного периода полного игнорирования каких?либо усилий по выявлению нужных стране народнохозяйственных приоритетов и по работе с ними. Дело не в конкретном содержании списка, его можно было бы продолжить, да и вообще наши приоритеты, выражаясь фигурально, — это то, за чем шпионы в России гоняются. Главное в том, что теперь есть хоть какой?то список, и в этом видна очень серьезная заявка на изменение экономической политики.

Прежде работа с приоритетами хозяйственного развития у нас, что называется, демонизировалась: объявлялась ненужной, вредной, опасной для рыночной экономики, возвратом к планово?социалистическому хозяйствова­нию и пр. Происходило это по двум основным заявлявшимся причинам. Первая: в нынешнюю постиндустриальную эпоху якобы совершенно невозможно сказать, какие направления производства будут перспективны не то что в долгосрочной, но даже в среднесрочной перспективе, поскольку в технологичес­кой сфере сейчас все очень быстро меняется. Вторая: государство у нас слабое, отпущенные деньги либо пропадут, либо будут разворованы.

Но ведь, например, по авиации мы в состоянии сказать достоверно, какая продукция окажется востребованна и в среднесрочной, и в долгосрочной перспективе, — не так ли? И в то же время во что мы превратили нашу авиапромышленность за годы, которые можно назвать периодом курса экономики «без руля и без ветрил»? СССР был одним из лидеров мирового авиастроения, а потом мы «подарили» нашу долю рынка гражданской авиации западным произво­дителям. Делаем теперь пять-шесть гражданских лайнеров в год — и это вместо былых 180! Слава богу, многие заделы в отрасли еще сохранились.

А что касается слабости государства, так мы его сами «запустили» и, боюсь, отчасти сознательно. И теперь, если мы хотим развивать производящую экономику, а не только заниматься снятием сливок с фантастически высокой, но, увы, не вечной мировой конъюнктуры цен на энергосырьевую продукцию, нам все равно придется, хотим мы того или нет, делать все необходимое, чтобы государство стало сильным и эффективным. Без этого никаких успexoв в экономике нам ждать не стоит. И это — трудная, сложная, обязательно системная и скрупулезная работа. Госаппарат должен наладить глубокий анализ экономической жизни, систему эффективного экономического регулирования и уже на такой основе строить настоящую структурную политику, а не то, что имеет место сейчас, это, прямо скажем, не очень умелый пиар вместо реальной структурной политики.

Ситуация явно меняется, и хочется надеяться — всерьез. О новой серьезной роли государства в экономике заговорили министры-либералы, тот же Герман Греф, — раньше это казалось немыслимым. Появление Инвестиционного фонда в бюджете также хороший признак.
И без структурной политики тем более не обойтись. Принцип ее для нac, на мой взгляд, должен быть простым: там, где мы безнадежно отстали, следует заниматься перепрофилированием производства, переобучением специ­алистов, обеспечением занятости людей, работавших на соответствующих предприятиях. Там, где есть перспективы, государство должно содействовать их реализации. Форм такого содействия много. Это, например, поддержка экспорта, прежде всего в страны СНГ — сегодня нужна экспансия в «ближние» страны. Это разные формы прямой финансовой помощи, скажем, через частно-государственное партнерство, о котором давно говорят в МЭРТ, но которое на практике пока не создано, не начинало работать. Или через кредитные механизмы. У Boеing при сделках по всему миру мощное дипломатическое сопровождение, потому что на каждый самолет они получают деньги в Эксимбанке, потому что условия погашения этого кредита — самые льготные.

Как нам нужно действовать и в какой последовательности? Думается, что перед формулированием и реализацией структурной политики надо провести инвентаризацию российского хозяйства, установить систематический мониторинг всех происходящих в нем процессов, выявить их истинные причины, мотивы и цели. Это, конечно, потребует и значительных институциональных изменений в механизме хозяйственного управления. Придется создать и нала­дить механизм экономического регулирования по примеру ведущих постиндуст­риальных держав — у нас его вообще нет. Мало того, государство в последние 15 лет самоустранилось из многих важных экономических процессов, да и структуры отраслевого управления уничтожены или почти уничтожены. Сегодня власть весьма отдаленно себе представляет, что происходит во многих отраслях.

— Либералы говорят, что государство как игрок рынка по природе своей менее эффективно, чем частник, — изначально и навсегда.

— Один из либеральных мифов, к тому же представленный в некорректной форме. Для начала возьмем такой известный тезис: государство обязано действовать там, где рынок не справляется. Это аксиома рыночной экономики. Но о каком соревновании государства и частника в таких условиях можно говорить? Государственная активность и частная инициатива не исключают, а дополняют друг друга. Это во?первых.

Во-вторых, непонятно, почему государство вообще нужно сравнивать с частником: у государства и задачи совершенно иные, и критерии измерения его эффективности совершенно другие. Частник максимизирует прибыль, государство же решает задачи экономического и социального развития страны, общества. Его задача — не бесконечная экономия, а максимальные траты на общественное развитие, чтобы наилучшим способом добиться экономических и социальных целей.

— Президент упомянул и госинвестиции, правда, в том смысле, что они не должны нарушать сбалансированную экономическую политику. Но он впервые рассуждал о них в практической плоскости; это, видимо, означает их неотвратимость…

— Мы сейчас оказались перед необходимостью структурной перестройки — фактически новой индустриализации. Для этого нужны очень большие госрасходы. Но даже если бы мы только воплотили в жизнь в наших условиях интервенционалистские стандарты Запада — одного этого было бы достаточно. На Западе интервенционализм весьма существенен по масштабам и по распро­страненности — и в США, и в европейских странах. Кстати, в периоды правления либералов — Тэтчер в Великобритании или Коля в Германии — масштабы интервенционализма снизились незначительно. Есть такой критерий: соотношение госрасходов и ВВП страны. Так вот, в Великобритании при Тэтчер этот показатель сократился только на 3%, а в Германии при Коле — всего на 1%: до него было 49,8%, при нем стало 48,8%. Это законо­мерно: политик, серьезно снизивший и не восстановивший за период своего пребывания у власти показатель занятости, никогда не будет переизбран.

Конечно, $1 млрд выделенный нашим правительством на поддержку экспорта, — лучше, чем ничего. Но по масштабам стоящих перед страной задач этого явно мало.

— Президент сказал, что в ВТО мы пойдем не на любых условиях.

— И с такой постановкой вопроса трудно не согласиться. В советские времена содержание нашей хозяйственной жизни сводилось к «войне до послед- него потребителя» — потребитель нам мешал, был в экономике лишним. А сейчас, складывается впечатление, война у нас идет «до последнего производителя». Наш рынок и так, без всякого членства в ВТО, подавляется импортными товарами. И, кстати, политика подавления собственного производителя давно стала одной из главных помех притоку иност­ранных инвестиций в страну. Конечно, мы знаем о механизмах защиты национального рынка, которые частично допускаются в рамках ВТО. Но у нас ведь нет структурной политики, а раз так, то откуда же появится хотя бы понимание того, что собственное производство нужно защищать?

При нынешнем засилье импорта на внутреннем рынке отечественному производителю уже трудно найти свою нишу, без мощной господдержки сделать это практически невозможно. Обратимся к Китаю — его теперь называют «фабрикой мира»: там научились делать товары всего нужного миру ассортимента, в том числе и очень качественные. В КНР чрезвычайно востребованы наши энергоресурсы — китайцы пересели с велосипедов на автомобили. Появился новый китайский феномен — один из бумерангов глобализации, как я их называю. Развитые страны сейчас закрывают и защищают свои рынки ради сохранения рабочих мест, и нам на эти рынки будет очень трудно пробиться с любой продукцией за исключением энергоресурсов.

Мир хотел от нас получить энергоресурсы. Он их получает. Больше ему от нас ничего не надо. Все это, включая и условия нашего вступления в ВТО, слишком выгодно остальному миру, чтобы казаться чистой случайно­стью. Я считаю, что за политикой неразвития, которая проводится у нас уже не один год, стоит компромиссное взаимопонимание между интересами развитых стран и интересами генералов нашего ТЭК. И теперь, имея доступ к нашим ресурсам, мировой товаропроизводитель настоятельно просит Россию снять барьеры для западных товаров и отказаться от использования огромных финансовых ресурсов государства для поддержки собственного перерабатывающего производства. Позиция Запада естественна, потому что конкуренция с нашими товарами уравновесила бы получаемые им преимущества от наших ресурсов. Но у нас-то должна быть своя позиция — какая она?

Сейчас много говорят о Фонде будущих поколений, который может быть создан по аналогии с норвежским. Только аналогия, по?моему, здесь неуместна. Норвегия — маленькая страна, очень благоустроенная, с высочайшим уровнем социальной защиты. А Россия — страна огромных социальных и экономических проблем: чрезвычайно изношенные основные фонды, разрушающиеся транспортные магистрали, низкий уровень жизни. И при всем этом негативном грузе невероятной величины копить деньги для будущих поколений? Надо понять очень простую вещь: если сейчас не начать ликвидировать проблемы, то будущим поколениям накопленного для них не хватит даже для латания дыр в экономике, не то что для повышения уровня и качества их жизни. Так зачем нам тогда копить?

—Это надо делать будто бы потому, что использование этих средств сейчас вызовет инфляцию.

—Да это еще один миф, придуманный догматиками от либерализма! Существует же множество механизмов, позволяющих исключить инфляционные последствия, в частности закупка технологического оборудования, не производимого в России, но нужного ей.

Следует, наконец, определиться и с использованием средств Стабилизационного фонда. В связи с антиинфляционными мотивами его накопления нельзя не отметить очевидную несуразицу официальной позиции: если уж правительство в условиях все еще растущей экономики и соответственно спроса не желает тратить громадные средства фонда из-за опасения инфляции, то давайте представим, насколько угроза инфляции будет сильнее в условиях стагнации, когда, по официальным декларациям, и предполагается начинать тратить эти средства.
Деньги надо тратить в «тучные» годы. Именно сейчас они способны дать наибольший экономический эффект, к тому же в инфляционном смысле самый безопасный — нужно только принять известные и не слишком сложные меры предосторожности.

— Президент подчеркнул необходимость закупки новых технологий.

— Да, и сегодня это тоже очень важно. Так же как и развитие концессион­ных механизмов для привлечения иностранного капитала, о чем говорится в послании Федеральному собранию. Прежде всего речь, видимо, идет о нефтегазовой отрасли, в которой новые месторождения и не открываются, и не осваиваются, — куда же, кстати, делась хваленая, обожествляемая частная инициатива? Но ведь понятно, почему так происходит: компании ощущают свою неполную легитимность в качестве собственников, потому и новых месторождений не осваивают, и деньги, на которые это вполне можно было бы сделать, придерживают в офшорах.

— Как вы относитесь к заявлению о переходе на полную конвертируемость рубля с 1 июля?

— К дате и по приказу такое не делается. К тому же рубль и так конвер­ тируется: он свободно обменивается в обменных пунктах по всей стране.

— Может быть, имеется в виду, что Центробанк перестанет регулировать курс рубля и он уйдет в «свободное плавание»?

Но ЦБ и сейчас курс не регулирует, он только совершает интервенции на валютный рынок от случая к случаю, занимаясь так называемым грязным дрейфом. Я думаю, здесь имеется в виду вот что: нам хочется видеть рубль такой же сильной валютой, как доллар и евро. Но это пока что наше одно­стороннее желание. Чтобы такое случилось, у других стран должна быть потребность покупать рубли — не меньшая, чем потребность в приобретении долларов и евро. Этого сейчас не наблюдается: мы и сами не очень верим в рубль, что уж говорить об остальных. Мы что, хотим заставить, например, немцев покупать рубли, чтобы расплачиваться с нами за энергоресурсы? Такое, согласитесь, трудно себе представить, кстати, еще и потому, что для немцев обесценение валюты даже на 5% — катастрофа, а у нас годовая «норма» инфляции — 10—12%.

И потом непонятно: что это нам даст? Увеличится рублевая масса, рубль еще больше усилится по отношению к доллару и евро. Российские производители окажутся в положении даже худшем, чем сейчас. И что же, давайте спросим, будет с позицией наших финансово?валютных властей, не упускающих случая заявить о необходимости строжайшего ограничения рублевой массы ввиду тех же, к слову, инфляционных опасений?

Настоящего усиления влияния и веса национальной валюты в мире можно добиться, если проводить широкую экспортную экспансию, а не только выво­зить энергоресурсы. Должен быть профицит «несырьевого» торгового баланса, то есть нам нужно экспортировать больше товаров обрабатывающей промышленности, чем таких же товаров импортировать. Или, например, можно удешевить национальную валюту по отношению к доллару и евро, в результате чего приобретение товаров на рубли станет более выгодным. Вот тогда рубль и окажется более интересен другим странам. Только ведь это плохо согласуется с нынешней политикой укрепления рубля.

— Как вы относитесь к идее российских энергобирж, которую высказал глава государства?

— Положительно. Однако большого влияния на энергорынки они пока не окажут: наши ресурсы в основном давно «расписаны» по долгосрочным
контрактам.

— А как вы оцениваете намерение президента более активно бороться с коррупцией?

— Знаете, в условиях катастрофического социального неравенства коррупция становится одним из способов перераспределения доходов. Так что в определенном смысле даже хорошо, что она сейчас есть: хоть в какой-то мере снижается напряжение в обществе. Конечно, это показывает, до какой степени деформировано наше общество. И, разумеется, никуда не исчезает многообразный — социальный, нравственный, уголовный — вред от данного явления. Но и в этом случае опять-таки надо прежде всего понять: чтобы искоренить коррупцию, нужны не столько уголовные дела, сколько нормальное перераспределение благ в рамках государства. У тех, кто получает громадные рентные доходы от добычи и экспорта природных ресурсов, государство ренту должно забирать и затем перераспределять в интересах общества, в том числе и на финансирование достойного уровня оплаты труда государственного аппарата и других бюджетников. Государству пора наконец начать выполнять одно из главных своих предназначений в обществе, в рыночной экономике — перерасп­ределение благ. И этому никак не могут мешать препятствия, чинимые нашими энергетическими магнатами.

Можно, конечно, продолжать жить так, как мы живем сейчас, как живут многие другие страны: Саудовская Аравия, ОАЭ, Новая Зеландия. Ресурсов у нас очень много, и необязательно думать о современной обрабатывающей промышленности, о высоких технологиях. Но эти «другие страны» не были в числе ведущих технологических держав мира. А мы — были. Очень не хочется думать, что это наше привычное в течение десятилетий положение должно стать всего лишь достоянием истории.