Бунт на корабле Размышления знаменитого историка о новой книге Френсиса Фукуямы «Америка на распутье».



Текст | Александр ЯНОВ
профессор Нью-Йоркского университета

Эта книга — нечто вроде политического манифеста. Ею Френсис Фукуяма публично порывает с неоконсерватизмом. Едва ли я должен объяснять читателю, что речь идет о доктрине, которая до недавнего времени считалась господствующей в Америке идеологией. Поскольку Фукуяма был (хотя он и утверждает, что скорее слыл) одним из самых выдающихся представителей этой доктрины, его разрыв с нею, безусловно, станет событием для всех, интересующихся идейной жизнью Соединенных Штатов и будущим их внешней политики.

Конечно, этот бунт на корабле не представляет никакого интереса для проповедников вульгарного антиамериканизма, и без того знающих об идеях и политике Америки лучше самой Америки. Я имею в виду пропагандистов вроде Геннадия Зюганова, уверяющего сограждан (причем ссылаясь на личный опыт!), что птичий грипп напущен на ничего не подозревающий мир ЦРУ. Или Александра Дугина, полагающего, что россиянам вполне достаточно знать об Америке то, что она представляет собой «талласократическую империю», единственной целью которой является сокрушение ее «теллурократической» соперницы (под этим труднопроизносимым псевдонимом у Дугина фигурирует, разумеется, Евразия — Россия). Естественно, эти размышления об «Америке на распутье» предназначены для читателей более любознательных.

Как это начиналось

Генезис неоконсерватизма занимает в книге Фукуямы значительное место. У истоков этой доктрины, пишет он, стояла группа студентов Сити-колледжа в Нью-Йорке, которые в конце 30?х годов прошлого века почти поголовно были троцкистами. Именно потому, полагает он, они оказались способны раньше и лучше других в Америке понять омерзительный цинизм и брутальность сталинского режима (который, заметим, и по сию пору сохраняет свое очарование для тех же Зюганова и Дугина).

Из этого опыта вытекали все четыре принципа, в дальнейшем легших в основу неоконсерватизма. Во-первых, речь шла об идеалистическом убеждении в универсальности прав человека, свободы и демократии.

Во-вторых, об отвращении к амбициозным проектам преобразования мира, которые они называли «социальной инженерией» и которые неминуемо были чреваты непредвиденными последствиями, как правило противоречившими задуманным целям.

Третьим принципом был скептицизм по поводу способности международных институтов обеспечить безопасность стран и народов (скептицизм, основанный на очевидном бессилии Лиги Наций остановить нацистскую агрессию и столь же очевидном бессилии ООН остановить агрессию коммунистическую).

Наконец, четвертый принцип состоял в том, что американская мощь может быть использована для моральной трансформации мира, для утверждения в нем той же универсальности прав человека.

Противоречие

Даже беглого взгляда на этот свод фундаментальных принципов раннего неоконсерватизма, как они сформулированы Фукуямой, достаточно, чтобы увидеть: два из них — второй и четвертый — друг другу явно противоречат. Скептицизм по отношению к «социальной инженерии» предполагал преувеличенно осторожный подход к преобразованию мира. Однако он плохо уживался с принципом использования американской мощи для моральной трансформации мира, который как раз таким проектом и был.

Ясно, что это противоречие предвещало будущий раскол. Но на протяжении десятилетий самые выдающиеся представители старшего поколения неоконсерваторов неизменно отдавали предпочтение скептицизму по поводу «социальной инженерии». Только окончание «холодной войны» и политика Рейгана в конце 80?х годов неожиданно выдвинули старое противоречие на первый план. И оно оказалось для неоконсерватизма роковым.

Поворот

Конечно, в идеологическом плане Рейгана нельзя считать ни троцкистом, ни неоконсерватором. Он был обыкновенным американским националистом. Но он также был харизматическим лидером и игроком по натуре. Поэтому роль простого менеджера «холодной войны», удовлетворявшая его предшественников, Рейгана не устраивала. Он предпочитал играть ва-банк. В глазах закоренелых центристов из Совета иностранной политики или Госдепартамента такая игра выглядела опасно утопической, безнадежно оторванной от реальности. Можно, конечно, выиграть, полагали они, и по трамвайному билету, но это бывает лишь в одном случае из миллиарда.
Но Рейган выиграл. По трамвайному билету. Здесь не место обсуждать почему. Тем более что самое сильное впечатление на младшее поколение неоконсерваторов произвело вовсе не то, что отчаянная игра Рейгана неожиданно совпала со стремлением Горбачева раз и навсегда освободить свою страну от непосильного бремени «холодной войны». По-настоящему впечатлил их кровавый конец Чаушеску в Румынии. У того ведь ничего похожего на горбачевское стремление не было. Он?то готов был драться до конца. И все равно его постигла судьба Муссолини, что на первый взгляд подтверждало принцип универсальности свободы.

Вот почему, когда лидеры молодого поколения неоконсерваторов Вильям Кристол и Роберт Кейган писали, что «есть нечто извращенное в признании невозможности добиваться демократических изменений за границей в свете опыта последних трех десятилетий», они имели в виду прежде всего судьбу Чаушеску. По крайней мере Фукуяма в этом уверен.

Это было опасное упрощение. Хотя бы потому что пример Румынии, сбросившей диктатора в результате вооруженного восстания, являлся исключением из правила и опыт последних десятилетий, на который ссылались молодые неоконсерваторы, свидетельствовал как раз об обратном. Действительная картина освобождения (или попыток освобождения) народов от власти патерналистских правителей была куда более сложной. В абсолютном большинстве случаев это произошло в результате массовых мирных протестов. (Именно таких, какие сейчас принято называть цветными революциями.)

Так обстояло дело в 1986 году на Филиппинах, в 1987?м в Южной Корее и на Тайване, в 1988?м в Чили, в 1989?м в Польше и Венгрии, в 2000?м в Сербии, в 2003?м в Грузии, в 2004?м в Украине. Ни в одной из этих стран в отличие от Румынии не было крови и вооруженного противостояния. (Известно, что пропагандисты вульгарного антиамериканизма представляют цветные революции чем?то вроде спецопераций империализма, направленных против России. На самом деле, как видно даже из этого краткого перечня цветных революций, свобода, подобно духу, веет где хочет. Где готов народ к свободной жизни — без патерналистских правителей — там и веет.)

Еще важнее, что такой же массовый мирный протест в Иране в 1979 году закончился вовсе не торжеством свободы, а тем, что народ повесил себе на шею еще более жесткую теократическую власть айятолл. В 1989 году в Китае и в 2005?м в Узбекистане массовые протесты были попросту расстреляны — и ничего подобного свержению Чаушеску не произошло. Ирак же ответил на освобождение от тирана гигантским взрывом религиозных и этнических конфликтов, по сути гражданской войной.

Как видим, реальная картина освободительных движений в мире демонстрирует отнюдь не универсальный «марш свободы», как полагают молодые неоконсерваторы, а сложнейшее переплетение разных, иногда даже противоположных исходов. И картина эта буквально взывает к тщательному анализу готовности к свободе тех или иных народов. А эта готовность в свою очередь зависит от истории и политической культуры народов. Короче, прежде чем поддерживать освободительное движение в какой?либо стране, нужно более или менее точно знать степень ее готовности к свободе. В противном случае использование американской мощи чревато трагедией. То есть теми самыми непредвиденными последствиями, о которых предупреждал второй принцип изначального неоконсерватизма.

Увы, вздыхает Фукуяма, ни малейшего вкуса к такому анализу молодое поколение неоконсерваторов не обнаружило. Более того, второй принцип изначальной доктрины был попросту исключен из торжествующей идеологии. Другой вопрос, почему это произошло.

Идейная амальгама

Президент Буш никогда, конечно, не принадлежал ни к младшему, ни тем более к старшему поколению неоконсерваторов. Он такой же американский националист и такой же рисковый игрок, как и Рейган, только без обаяния и харизмы предшественника, которому безуспешно пытается подражать. Но зато более склонный к протестантскому мессианству.

Как всякий националист, Буш следует двум центральным тезисам своей доктрины: первый — «Права или не права, моя страна всегда права» и второй — вера в американскую исключительность (exceptionalism). Во времена «холодной войны», когда Америка возглавляла альянс свободных государств, националистическая доктрина оставалась на заднем плане.

Просто потому что американская исключительность главным образом и состояла в стремлении к свободе. И в этом смысле совпадала с аналогичным стремлением союзников.

После окончания «холодной войны» и исчезновения общего врага откровенный национализм единственной сверхдержавы, которой все?таки следовало играть в международных конфликтах роль беспристрастного арбитра, выглядел бы, согласитесь, не совсем прилично. Требовалась идеологическая формула, способная примирить две роли — лидера международного сообщества и лидера свободного мира. Вот тут?то и пришло на помощь Бушу молодое поколение неоконсерваторов.

Предложенная ими формула называлась «благожелательная гегемония» (benevolent hegemony). По идее она как раз и совмещала обе роли Америки. С одной стороны, в ее обязанности входило улаживать мировые проблемы (не допускать, например, распространения оружия массового уничтожения, или новой войны между арабами и израильтянами в Палестине, или геноцида в Судане, или разрастания угрозы международного терроризма), а с другой — ей следовало возглавить борьбу с нарушением прав человека в различных странах, не допускать насильственного подавления свободы и, поскольку демократические государства между собою не воюют, способствовать победе в них демократии.

Но как обеспечить легитимность этих ролей в глазах мирового сообщества? На данный счет у молодых неоконсерваторов сомнений не было. Как писали те же Кристол и Кейган, «именно потому, что внешняя политика Америки насыщена такой необычайно высокой степенью морали, другие страны найдут, что им нечего бояться Америки».

«Трудно сейчас (в разгар иракской кампании. — Авт.) читать эти строки без иронии, — замечает Фукуяма, — перед лицом глобальной реакции на вторжение в Ирак, объединившей большую часть мира в приступе неистового антиамериканизма».

Еще удивительнее, однако, то, чего Фукуяма не заметил. А именно, что вся эволюция неоконсерватизма, рассмотренная нами, — от троцкистского антисталинизма до «благожелательной гегемонии» и от маргинального сектантства до господствующей в стране идеологии — произошла из?за того, что неоконсерватизм практически слился с американским национализмом. Фукуяма ведь и сам отмечает, что в основе этой идеологии — я бы сказал, идейной амальгамы — лежит именно идея американской исключительности (другими словами, центральный тезис Буша, а вовсе не принципы отцов?основателей неоконсерватизма).

Разрыв

Фукуяма, впрочем, объясняет свой разрыв с неоконсерваторами иначе. «Конец истории», статья, сделавшая его знаменитым в 1989 году, представила, говорит он, «по сути марксистский аргумент, что существует процесс социальной эволюции, которой, однако, суждено завершиться не коммунизмом, но либеральной демократией. А позиция современных неоконсерваторов… на самом деле ленинистская: они уверены, что правильной комбинацией силы и воли историю можно подтолкнуть. Ленинизм был трагедией в своей большевистской версии в России, он обернулся фарсом в сегодняшних Соединенных Штатах. Неоконсерватизм как политический символ и как направление мысли эволюционировал в идеологию, которую я не могу больше поддерживать».

Это, конечно, не совпадает с моим определением «идейной амальгамы» как причины агрессивной эволюции неоконсерватизма. Но в итоге сводится к тому же самому. Фукуяма в принципе не против неоконсерватизма в его первоначальном виде, но против того, чем он стал в наши дни. Он просто отказался судить о причинах его эволюции.

Может быть, поэтому, как заметил один из рецензентов, «не совсем понятно, какую позицию занимает Фукуяма после разрыва с неоконсерваторами, кроме того, что уговаривает всех двигаться осторожно».

Это не совсем справедливо, но ведь книга и впрямь называется «Америка на распутье». Какой же новый путь предлагает ей Фукуяма?

Что делать?

Во-первых, он, конечно, предлагает забыть о гегемонии, сколь угодно благожелательной. Гегемония — путь в никуда: мир никогда не признает ее легитимной. Во-вторых, забыть об универсальности свободы. Как свидетельствует опыт того же Китая, не говоря уже о мусульманском Ближнем Востоке, который, собственно, и является источником международного терроризма, свобода универсальна лишь в конечном счете, в исторической перспективе.

Одни народы готовы к ней сегодня, другие будут готовы через десятилетие, у третьих этот процесс может занять еще больше времени, в каких?то случаях — намного больше. В том?то и заключается искусство политики, чтобы понять это фундаментальное различие. Да, использовать американскую мощь для поддержки освободительных движений нужно, считает Фукуяма. Важно лишь избегать амбициозных, но исторически и культурно не обоснованных проектов, способных максимизировать непредвиденные последствия (короче, больше ничего, подобного вторжению в Ирак).

В-третьих, Фукуяма предлагает де­ми­ли­та­ризовать то, что мы называем глобальной войной против терроризма. Ибо в основе ее на самом деле лежит борьба за умы и сердца народов, в данном случае мусульман. Другими словами, если это и война, то война идей.

Правда, о главном, о том, какие именно идеи должны быть противопоставлены террористическому джихадизму, он (и тут я готов согласиться с рецензентом, которого цитировал) ничего определенного не говорит. Рецензент теряется в догадках: почему? Я тоже, конечно, этого не знаю. Но, кажется, догадываюсь. Тяжело признаваться в своих ошибках. Особенно фундаментальных. Особенно когда предлагаешь новые рекомендации.

Центральный тезис первой книги Фукуямы «Конец истории и последний человек», опубликованной полтора десятилетия назад, заключался в следующем. Обе реакционные идеологии, пытавшиеся повернуть историю вспять и претендовавшие на мировое господство, нацизм и коммунизм, повержены. У либеральной демократии больше не осталось соперников. Отныне мир принадлежит ей. В этом, собственно, и состоит конец истории (как гегельянец, Фукуяма под этим имел в виду историю идей).

А что же происходит в действительности? Из руин старых поверженных соперниц либеральной демократии неожиданно поднялась новая — джихадизм. Тоже, кстати, намеренная поставить точку в исторической войне идей — в виде всемирного халифата. Но самое главное даже не этот конфуз. Еще важнее, что если либеральная демократия доказала свою надежность как мощное оружие в идейной войне против старых соперниц, то против джихадизма она, похоже, не работает.

Во всяком случае, ни Мохамед Атта, возглавивший убийственный полет 11 сентября, ни убийцы голландского режиссера Тео Ван Гога, ни бомбисты в лондонском метро, между прочим европейски образованные люди, выросшие притом в самом сердце современного плюралистического общества, нисколько ее чарами не соблазнились. Более того, готовы были пожертвовать собственной жизнью во имя ценностей джихадизма. Значит, для противостояния ему нужна какая?то иная идеологическая амуниция, какие?то новые идеи. Но какие?

При всех ее умолчаниях новая книга Френсиса Фукуямы заслуживает благодарности читателей хотя бы за постановку этого рокового вопроса. Не говоря уже о том, что автор бесстрашно отрекся от своих бывших единомышленников, когда понял, что неоконсерватизм в своей современной ипостаси завел Соединенные Штаты в идейный тупик.

Следите за нашими новостями в Telegram, ВКонтакте