Управляемая демократия по-ирански


Текст | Александр ЯНОВ

Статью Александра Янова мы получили до знаменитых антиизраильских и антиамериканских высказываний президента Ирана. Но она от этого не теряет актуальности. Янов показывает контекст, в котором стал возможен демарш Ахмадинежада.

У российских политиков есть странное на первый взгляд пристрастие прибавлять к слову «демократия», которым они описывают существующую в стране политическую систему, какой-нибудь эпитет. Еще недавно в моде был эпитет «управляемая» (один ведущий политтехнолог так защищал его перед своими оппонентами: а вы что, хотели бы видеть демократию не­управляемую?). Теперь, кажется, восторжествовал другой эпитет — суверенная демократия.

Мне всегда было интересно посмотреть, как на деле функционирует уже утвердившаяся «эпитетная», если можно так выразиться, демократия, тот идеал, к которому, видимо, стремятся некоторые политики в России, настойчиво прибавляя к общепринятому термину соб­ственные эпитеты. И вот сейчас, в связи с недавними и очень драматическими президентскими выборами в Иране, такая возможность представилась.

Конечно, Россия не Иран. Только вот эпитеты, употребляемые иранскими политтехнологами применительно к своей политической системе (guided democracy, sovereign democracy), почему-то совпадают с российскими буквально. Впрочем, в случае с Ираном пристрастие к эпитетам понятно. Иран и Турция — два самых больших, и по населению, и по территории, государства Ближнего Востока, веками конкурируют за статус региональной сверхдержавы. Но политически они движутся в наше время в прямо противоположных направлениях. Если Турция, хотя у власти там сейчас, как и в Иране, исламское правитель­ство, твердо взяла курс на интеграцию с Европой (и соответственно готова поступиться частью своего суверенитета во имя общей безопасности), Иран настаивает на том, что ему, единственному в мире, удалось создать успешно функционирующую и в то же время альтернативную европейской модель демократии. Отсюда и эпитеты.

Больше того, как заявил лидировавший на президентских выборах 2005 года (но в конечном счете потерпевший сокрушительное поражение) кандидат Акбар Хашеми-Рафсанджани, иранская де­мо­кратия несопоставимо демократичнее, например, американской: там за высшую должность в государстве соревнуются всего два кандидата, а в Иране — восемь. Правда, поскольку верховная власть в Иране принадлежит духовен­ству, ученые называют его политическую систему теократией. Но в научной ли терминологии дело, с гордостью возражают иранские политики, если президент и парламент страны регулярно переизбираются на свободных выборах?

Да, их демократия суверенная, по­скольку народ Ирана в отличие от турок никогда не поступится даже малой долей суверенитета во имя общей безопасности, он не верит ни в какую общую безопасность, а собственный суверенитет вполне способен защитить сам, что и доказал в восьмилетней войне против агрессии Саддама Хусейна в 80-х годах. Да, их демократия управляемая, ибо верховный лидер никогда не допустит моральной распущенности и декадентства, царящих среди неверных. Но зато управляемая демократия обеспечивает гражданам одной из древнейших стран мира самые высокие ценности, завещанные Пророком: свободу, благочестие и независимость. И разве не в этом смысл демократии, даже согласно доктрине Буша?

Аргументы серьезные. Они опровергают распространенное, допустим, среди американских неоконсерваторов представление об Иране как об изнывающей под авторитарной полицейской диктатурой стране, только и ждущей своего часа, чтобы против этой диктатуры восстать. Во всяком случае, политическая ситуация в Иране вполне стабильна — уже больше четверти века после свержения царского (шахского) режима и победы в 1979 году Великой исламской революции, которая официально трактуется точно так же, как трактовалась в СССР революция 1917 года.

И президентские выборы 2005 года, говорят иранские политики, это подтверждают. Подумайте, пять из семи кандидатов (один выбыл еще до выборов) собрали каждый не менее 4 млн голосов. И победил на выборах Махмуд Ахмадинежад — самый неожиданный из них, самый невельможный, сын кузнеца, настоящий выходец из простого народа. Это тоже как будто бы подтверждает аргументы иранских политиков. Так, может быть, иранская модель демократии и впрямь обеспечивает гражданам свободу не хуже, чем обыкновенная, та, что обходится без эпитетов?

Тем не менее, как и во всяком споре, прежде чем выносить окончательное суждение, имеет смысл выслушать обе стороны. И уж по крайней мере внимательно присмотреться к тому, как функ­ционирует управляемая демократия на практике. В частности, к тому, как проявила она себя в драме недавних президентских выборов.

Предвыборная кампания

В последние месяцы Иран буквально не сходит со страниц западной и особенно американской печати. Во всяком случае, я не помню, кажется, ни одного номера New York Times, Washington Post или даже британского журнала Economist, где не было бы упоминания об Иране, — о том ли, как избирает президента управляемая демократия, или о том, как обеспечивает она свой суверенитет. И тема, надо сказать, того заслуживает. Наверное, и российская пресса делала бы то же самое, не будь она так поглощена соб­ственными переживаниями. А жаль. Опыт управляемой демократии в соседней, и к тому же дружественной, стране очень поучителен. Впрочем, пусть читатель судит сам.

Начнем с предвыборной кампании. Она действительно полна была сенсаций и в некоторых отношениях напоминала российскую — как не совсем корректным использованием административного ресурса, так и поведением партий и СМИ. Например, близкая к администрации верховного лидера аятоллы Сейеда Али Хаменеи тегеранская газета «Кейхан» столь же страстно заклинала национал-патриотические силы страны сплотиться вокруг единого кандидата, как и ее московский эквивалент газета «Завтра». И так же, как в России, тосковала по невозможному единству демократических сил местная либеральная пресса.

Только если национал-патриотические силы Ирана и впрямь прислушались к призыву «Кейхан», то демо­кратические так на едином кандидате и не сошлись. В ретроспективе между тем хорошо видно, что реши они во­время вопрос с единым кандидатом, он вполне мог бы выиграть уже в первом туре (как произошло на двух предыдущих выборах, в 1997 и в 2001 годах), когда триумфально победил реформатор Мохаммад Хатами.

Тут простая арифметика. Даже в условиях раскола демократических сил, если бы хотя бы двое из их кандидатов — умеренный либерал Мехди Карруби, набравший 17,3% голосов, и радикальный реформатор Мустафа Моин (13,8%) смогли между собой договориться, то 31,1% либеральных голосов с лихвой хватило бы, чтобы опередить не только сына кузнеца с его 19,5% в первом туре, но и самого Рафсанджани, вырвавшегося вперед всего лишь на 1,5%.

Однако проблема вовсе не сводилась к несговорчивости демократических кандидатов. Просто в 2005 году един­ство либеральных избирателей оказалось в принципе невозможно. Печальный опыт убедил их, что в условиях управляемой демократии президент-реформатор бессилен. Они не хотели еще одного Хатами, который за два президентских срока не смог выполнить ни единого из своих предвыборных обещаний. И потому вообще склонялись к бойкоту выборов. Более того, логика их представлялась безупречной.

Судите сами. Как стоял до всех либеральных триумфов на недосягаемой вершине правящей иерархии никем не избранный верховный лидер (подобно Большому Брату из «1984» Оруэлла), так и стоит. Как окружал его всемогущий Совет стражей, не ответственный ни перед кем, кроме верховного лидера, так и окружает (накануне выборов-2005 совет попросту запретил баллотироваться нескольким десяткам кандидатов по причине их исламской неблагонадежности). Как свирепствовала в стране всепроникающая полиция нравов (с помощью сотен тысяч платных и добровольных агентов), так и свирепствует. Как были женщины бесправны и в семье, и в обществе, так бесправными они и остаются. Ни одной бреши не пробило в этой глухой стене президентство Хатами.

Но может быть, бессильные в политической сфере прогрессивные техно­краты, приведенные им в правительство, добились хоть чего-нибудь в экономике или образовании? Не добились. Как безнадежно стагнировала до Хатами иранская экономика, так стагнировала и при нем, несмотря на беспрецедент­ный рост цен на нефть и газ (Иран добывает 4 млн баррелей нефти в день). Единственным «результатом» оказалась опять же беспрецедентная инфляция: цены за последнее десятилетие выросли втрое (!). Еще хуже обстоит дело с образованием. Только 7% детей продолжают учиться после окончания начальной школы (сравните с Турцией, не претендующей на уникальность своей «без­эпитетной» демократии: там среднее образование получают 58% учащихся).

Словом, страна отчаянно нуждается в реформах, а реформы упираются в стену произвола власти. И никаких олигархов в отличие от России в бедах Ирана не обвинишь: их там нет. Недра страны безраздельно принадлежат государству,то есть тому же Совету стражей, монопольно контролирующему Национальную нефтяную компанию (Министерство нефти). Как видим, понять иранских либералов можно. Но надежда, как известно, умирает последней. И когда нашелся все-таки харизматический лидер, один из бывших прогрессивных министров в правительстве Хатами, самая активная часть демократического электората откликнулась. Но и Мустафе Моину удалось вывести ее из политического ступора лишь с помощью старой, как мир, либеральной страшилки: смолчим — будет еще хуже! Намекая на бывших военных и полицейских начальников, тоже затесавшихся в число кандидатов, он провозгласил: «Я слышу грохот генеральских сапог!»

И, как всегда, сработало. Во всяком случае, поначалу. На первой неделе июня (выборы были назначены на 17-е) Моин неожиданно вырвался в опросах общественного мнения на второе место после Рафсанджани, обогнав экс-начальника тегеранской полиции Мухаммеда Галибафа. Встревожился даже Совет стражей, незамедлительно отстранивший Моина от участия в выборах. И тут произошла первая сенсация этих выборов: «Большой Брат» отменил решение совета. Надо отдать ему должное, он оказался куда умнее своих советников. По крайней мере по части «пиара». Потому что, как комментировал The Economist, «результатом была самая плюралистическая и непредсказуемая президентская гонка после революции 1979 года и великолепная реклама управляемой полудемократии».

Результаты выборов

Впрочем, для либералов это была пиррова победа. Национал-патриотические силы, как по сигналу, объединились вокруг близкого к верховному лидеру тегеранского мэра Махмуда Ахмадинежада. И мэр неожиданно вырвался во второй тур. Такова была следующая сенсация этих выборов. Поражение Моина, который с 13,8% голосов отстал (правда, лишь на 0,1%) даже от полицейского Галибафа, — третья сенсация. Но в настоящий шок повергла тегеранский истеблишмент сенсация четвертая: во втором туре Ахмадинежад с сокрушительным счетом (62% против 30%) разгромил бессменного лидера предвыборной гонки и фаворита иранской прессы экс-президента страны Рафсанджани.

Естественно, проигравшие тотчас обвинили победителя в нечестной игре. Карруби, бывший спикер парламента, занявший третье место, поставил в вину новому президенту то, что на него работала вся полиция нравов вместе со своими агентами и во главе с сыном самого верховного лидера. Карруби мрачно пророчил, что с национал-патриотическим президентом «страна на пути к иранскому Талибану». И он был вовсе не единственным, кто подозревал нечестную игру. Даже вельможный Рафсанджани публично заметил, что неожиданные результаты выборов объясняются «организованным вмешательством в них». О Моине и говорить нечего. Он заявил, что результаты выборов были «колоколом, звонившим по нашей только нарождавшейся (на этих выборах. —Авт.) демократии».

Но проигравшие ведь всегда подозревают обман и пророчат беду. Хуже было то, что в некоторых случаях «организованное вмешательство» оказалось организованным так неуклюже, что удивило даже видавших виды ино­странных наблюдателей. Например, в провинции Южный Хорасан, населенной по преимуществу суннитами, до сих пор бойкотировавшими все «шиитские» официальные мероприятия, на этот раз почему-то проголосовали, по данным Центральной избирательной комиссии, невероятные 95% избирателей. Причем, что еще невероятнее, две трети из них отдали голоса кандидату самых лютых своих противников — шиитских национал-патриотов.

Так или иначе, я попытался здесь показать читателю, как выглядят в реальности свободные выборы в стране управляемой демократии.

Маленький комментарий

Самой отчетливой реакцией для обычного, рационально мыслящего наблюдателя было, пожалуй, недоумение. Зачем, спрашивается, устраивать маскарад со свободными выборами, если они все равно ничего не решают? Кому нужна беззубая свобода? Единственное, что она дает, — это возможность, выпустить пар, разрядить накопившуюся за четыре года напряженность. И заодно обмануть мир. Но ведь в таком случае выборы являются лишь циничным прикрытием произвола власти, а вовсе не частью альтернативной модели демократии, обеспечивающей гражданам свободу. И потом, сколько раз можно избирателей обманывать? Вот ведь уже и в 2005 году либералы были готовы бойкотировать выборы, а в 2009 году почти наверняка бойкотируют. Не рухнет ли вся эта пародия на демократию уже через несколько лет?

Это не мои рассуждения. Такими вопросами задавался Майкл Игнатьефф, милейший старенький и слегка наивный профессор из Гарварда, которого Тегеранский университетский центр пригласил как раз во время выборов прочитать цикл лекций о правах человека. И ответил профессор себе самому так: нет, не рухнет. Не рухнет потому, что за ней стоят совсем другие, куда более серьезные вещи, чем бунт иранской интеллигенции. Но к этому мы еще вернемся.

Пока скажу лишь, что в большой и подробной статье в New York Times Magazine Игнатьефф повествует главным образом о своих многочисленных встречах в Иране. Особенно запомнилась ему встреча с Ширин Эбади, самой, наверное, известной в мире иранской женщиной-юристом. Ее нынешняя клиентка, правда уже покойная, — гражданка Канады иранского происхождения Захра Каземи. По легкомыслию, а также в надежде на иностранное гражданство она вышла на улицу без хиджаба (обязательного для иранских женщин платка на голове, чтобы, не допусти Аллах, никакой мужчина не увидел их волосы). И словно этого было мало, начала еще фотографировать самую страшную тегеранскую тюрьму Евин, совершив тем самым сразу два тяжких по иранскому закону преступления.
Вездесущая полиция нравов, естественно, Захру схватила и в тот же Евин водворила. Три недели спустя власти сообщили канадскому посольству, что она умерла. Потом появились свидетельства, что Захру на допросах в тюрьме пытали и насиловали. Правительство Канады требует наказания виновных. По его поручению дело ведет лауреат Нобелевской премии мира 2003 года Ширин Эбади. Но когда Игнатьефф спросил ее, чувствует ли она сама себя в безопасности, Ширин без колебания ответила: «Нет конечно, ни на минуту!» Весьма характерная деталь: несмотря на то что она стала первой в истории Ирана, кто удостоился Нобелевской премии, даже президент-реформатор Хатами не посмел принять ее, когда она вернулась из Осло.

Сага о ядерной бомбе

А теперь о том, как работает на практике демократия суверенная. Иран, как опять же с гордостью подчеркивают его политики, подписал международный Договор о нераспространении ядерного оружия. И никаких бомб производить он даже не помышляет. Другое дело — ядерная энергетика для мирных целей, которая Ирану срочно необходима (даром что ли, он, как мы уже говорили, добывает 4 млн баррелей нефти в день и вдобавок обладает огромными запасами природного газа).

Зловредные американцы давно подозревали, что здесь точно такая же, как на выборах, двойная игра, и даже ввели против Ирана экономические санкции. Но миролюбивый ЕС много лет настаивал на том, что Иран имеет полное право распоряжаться своими энергетическими запасами, как он считает нужным, — только бы не нарушал Договор о нераспространении. Так бы они, наверное, и продолжали толочь воду в ступе, не обнародуй заграничная диссидентская группа, что Иран уже 18 лет назад приобрел специальное оборудование для производства именно ядерной бомбы. МАГАТЭ проверило информацию и, увы, обнаружило, что все эти годы Иран и впрямь его обманывал.

Теперь, несмотря на заверения Ирана, что оборудование это всего лишь учебное пособие для невинных научных исследований, ЕС тоже заподозрил двойную игру. И пригрозил, что если отныне Иран не будет проводить свои «научные исследования» под строжайшим контролем МАГАТЭ, то Евросоюз обратится в Совет Безопасности ООН с требованием ввести международную экономическую блокаду Ирана.

Два пути

Одними угрозами Европа, естественно, не ограничилась. В случае, если Иран примет ее предложение, ему были обещаны жизненно важные инвестиции и поддержка его вступления в ВТО. Даже Америка согласилась поддержать предложение своих союзников, сняв санкции против Ирана и открыв ему доступ к замороженным фондам шаха Мухаммеда Реза Пехлеви. И что еще важнее, заключив с Ираном договор о взаимной безопасности (читай: с Ираном ни при каких обстоятельствах не произойдет того, что с Ираком).

Таким образом, перед верховным лидером открылись два пути. Международные санкции вполне могут добить иранскую экономику, которая и без того дышит на ладан. Каждый год местный рынок труда пополняется на миллион человек за счет молодежи, а страна не в состоянии создать рабочие места и для половины из них. По подсчетам Мухаммеда Хазаи, зам­министра экономики и финансов в правительстве Хатами, Ирану нужно $20 млрд ино­странных инвестиций ежегодно в течение пяти лет только для того, чтобы обеспечить рабочие места уже вступившей на рынок труда молодежи. Национальная нефтяная компания подсчитала, что для модернизации разваливающейся энергетической инфраструктуры стране понадобится в ближайшее десятилетие $70 млрд инвестиций, три четверти из них она рассчитывает получить вместе с новой технологией от иностранных компаний. Некоторые отчаявшиеся высокопоставленные технократы, например председатель иранского Госплана Хамид Реза Барандаран Ширака, открыто заявляют, что трудности иранской экономики вообще непреодолимы без отмены американских санкций, не говоря уже о международных.

Казалось бы, путь к разрешению всех противоречий между Ираном и мировым сообществом открыт европейскими предложениями. Даже многолетний обман и жульническую природу суверенной демократии Ирану согласились простить. И против атомной энергетики в мирных целях, если уж она так Ирану понадобилась, не возражают — лишь бы под контролем МАГАТЭ. Лишь бы, другими словами, не было у Ирана соблазна, свойственного, как выяснилось, суверенной демократии, прибегнуть в один прекрасный день к ядерному шантажу. И капиталовложения, так отчаянно необходимые иранской экономике, обещали тоже. Чего еще, спрашивается, желать?

И что же? Первые слова, которыми ответил на европейские предложения представитель Ирана Сырус Нассери, были «Это абсурд!». Затем он добавил: «Иран не Ирак. И Америка больше не самоназначенный жандарм мира». Но при чем здесь, помилуйте, Америка, если обсуждались европейские предложения, против коих США всего лишь не возражали? Филиппика Нассери могла бы остаться совершенно непонятной, если бы ее смысл не объяснил министр юстиции Ирана аятолла Махмуд Хашеми Шахруди: «Наши национальные интересы состоят в том, чтобы антагонизировать Великого Сатану. Мы отвергаем любые трусливые попытки идти с ним на компромисс». Пусть даже платой за это будет международный остракизм, или катастрофическая безработица иранской молодежи, или даже полный крах отечественной экономики!

Национал-патриотическая «Кейхан» поддержала позицию Шахруди, заявив, что, если отказ Ирана от европейских предложений будет и впрямь вынесен на суд Совета Безопасности ООН, «Иран просто выйдет из Договора по нераспространению». Таков второй путь, открытый сегодня перед верховным лидером.

Еще один маленький комментарий

Профессор Игнатьефф посетил и канцлера одного из самых консервативных тегеранских университетов Сейеда Семнаниана. Он честно сказал канцлеру, что все, с кем ему пришлось разговаривать в Тегеране, убеждены: Великая исламская революция вылилась четверть века спустя в коррумпированную репрессивную систему, эксплуатирующую исламскую ортодоксию, чтобы удержаться у власти.

— С кем вы говорили? — последовал вопрос.

— С интеллектуалами, с писателями, с журналистами…

— Вы попытались выяснить температуру нашей революции, но ваши термометры лгут. Те, кто вам жаловался, всего лишь разочарованные либералы. Они не понимают главного достижения революции: Иран теперь суверенная держава! Посмотрите хотя бы на кандидатов на этих выборах — все как один чистокровные иранцы. Захват американского посольства в 1979-м был замечательным актом реванша за попытку ЦРУ в 1953 году отнять у нас нашу суверенность. И теперешнее стремление обзавестись ядерной бомбой есть также акт реванша — гарантия от будущих покушений на суверенность Ирана. Спросите у наших студентов — и вы услышите то же самое.

Удивительно ли, если именно эта беседа и убедила профессора, что Иран по-прежнему живет в мире «холодной войны» и за двойной игрой его «модели демократии» стоит свирепый реваншистский национализм, который, как всякий национализм, предпочитает интересам соотечественников интересы государственной элиты? Стоят за ней, конечно, и цены на нефть, пока что дающие возможность игнорировать не только бунт отечественной интеллигенции, но и мнение мира.

Так что зря, похоже, придумывают российские политики эпитеты к своей «модели демократии», столь буквально совпадающие с иранскими. Чего доброго, мир может заподозрить, что они тоже имеют в виду реваншистскую двойную игру…
Автор — профессор
Нью-Йоркского университета