Быстрые шаги судьбы


Текст | Леонид ЛЕРНЕР

Не будь на свете банкира Якопо Галли, человечество никогда бы не увидело «Давида» Микеланджело, величайшую скульптуру мира. Именно Галли пришел на помощь молодому скульптору, когда он, обманутый всеми, сидел без денег и заказов в Риме.

Микеланджело приехал в Рим не с пустыми руками, он привез с собой мраморного «Купидона», созданного по заказу всемогущего кардинала Ровере. Но не получил от него ни дуката и полгода прожил в полном отчаянии.

Каково же было удивление Микеланджело, когда Галли, богач и страстный коллекционер античных скульптур, не колеблясь приобрел у него «Купидона». И тут же предложил скульптору изваять для его коллекции все, что захочет. Многочисленные древние мраморные статуи украшали сад Галли.

Якопо Галли стал для Микеланджело не только заказчиком. Он, можно сказать, участвовал в художественном процессе — ведь работа шла у него в саду, где Галли устроил для скульптора мастерскую. Сам он приходил каждый вечер.

Когда появился знаменитый «Вакх», очарованный банкир заплатил за него 300 дукатов, сумму по тем временам огромную. А потом занялся, как бы сейчас сказали, «пиаром» Микеланджело. Именно он привел взглянуть на «Вакха» кардинала Сен Дени, который потрясенно воскликнул: «Под этим мрамором я прямо-таки ощущаю кровь, мышцы и биение сердца!» После чего заказал Микеланджело легендарное «Оплакивание» («Пиета»), доныне украшающее собор Святого Петра, главный храм Католической церкви.

Слава о «Вакхе» и «Пиете» мгновенно разнеслась по всей Италии. Именно эти две скульптуры проложили Микеланджело дорогу к «Давиду».

Шаги судьбы

Знаменитый историк Возрождения Вазари утверждает, что «при рождении мальчика, названного Микеланджело, Меркурий в сопровождении Венеры был благосклонно принят Юпитером и это знак, что искусством его рук будут созданы творения чудесные и поразительные».

Звезды не обманули Италию. В стране мрамора («мрамор» в переводе с греческого — «сияющий камень») родился величайший скульптор.

В мире не найдется ваятеля, судьба которого была бы так неумолимо определена. Ибо в роду Буонаротти никто и никогда не брался за кисть или резец, а в жизнь Микеланджело резец и камень вошли с первых дней рождения — с молоком кормилицы, монны Маргериты, дочери, жены и матери каменотесов из каменоломен Сеттиньяно. С ее детьми, едва встав на ноги, он играл в мраморных пещерах. С ними же, впервые взяв в руки молоток и резец, постигал тайны веселого и упругого камня, по словам поэта, «одарявшего ясностью голубого итальянского неба».

Его вело Провидение. Ибо, когда кончилось «мраморное» детство и вечно нуждавшийся Людовико, обремененный оравой детей, решил пристроить сына в цех шерстяников, к нему явился Доменико Гирландайо, славный флорентийский живописец: «У твоего мальчика необычайное дарование. Видел ли ты его рисунки? Он рисует так, будто высекает из скалы — то рука скульптора. А пока я возьму его в свою мастерскую».

Но даже Гирландайо не представлял, как быстро может шагать Судьба. Ибо не успел 14-летний Микеланджело освоить науку холста и фрески, как в садах Лоренцо Медичи, всесильного правителя Флоренции, прозванного народом Великолепным, открылась школа скульпторов. Главным ее наставником Лоренцо назначил маэстро Бертольдо, последнего ваятеля великой мраморной эпохи, приказав ему воскресить скульптурную легенду Гиберти и Донателло. В тот же день Доменико Гирландайо было предложено отдать в школу Бертольдо лучшего из своих учеников. Доменико назвал Микеланджело.

30 самых одаренных юношей, собранных со всей Тосканы, сели за учебные верстаки в живописнейшем саду. Но лишь с одним из них, самым юным, произошло чудо. В один прекрасный день Бертольдо привел Микеланджело во дворец Медичи, где ему отвели великолепную комнату, одели, как сыновей Лоренцо, объявили членом семьи, потребовав взамен лишь одного: отныне и навсегда ваять так, как еще никто никогда не ваял.

«Скульптура — это тягчайший, зверский труд, — сказал Лоренцо. — Но я верю: ты создашь полчище статуй. И пока я жив, никто не помешает тебе творить».

Гигант

Каждый раз, бывая в Музее изобразительных искусств им. Пушкина, я подхожу к московскому «Давиду» (изумительный слепок с оригинала!), восхищаясь не столько мощью прекрасного великана, сколько благородной ясностью одухотворенного лица. Недавно исполнилось ровно 500 лет с того дня, как этот пятиметровый гигант, встав на площади Синьории, явил всему миру идеал силы и красоты.

А ведь до столь совершенного творения Микеланджело изваял отнюдь не «полчище» — всего-то несколько статуй. Ибо не успел он вкусить счастья творить под крылом Лоренцо, как трагическая смерть настигла Великолепного. После чего Флоренция, объятая смутой Савонаролы, стала для юного скульптора злой мачехой. Пришлось бежать в Венецию, оттуда в Болонью, затем в Рим. Лишь в 1501 году опомнившаяся Флоренция, спалив на костре фанатичного монаха, вновь позвала к себе родного сына. И Микеланджело вернулся, чтобы сотворить чудо.

Колонна Дуччио

Наступил вечер, когда усталый Микеланджело въехал в ворота Флоренции. Три дня и три ночи скакал он сюда из Рима по зову гонфалоньера (в средневековой Италии выборные представители исполнительной власти; хранители гонфалона — военного знамени. — Ред.).

Площадь Синьории пылала оранжевым светом: горящие плошки с маслом обрамляли зубчатые башни дворцов, свешивались из каждого окна, освещая возбужденную толпу.

— В честь чего такое празднество? — спросил Микеланджело гонфалоньера Соверини.

— В честь твоего будущего Давида. Сегодня в полдень Совет Синьории принял решение передать тебе колонну Дуччио. Принимайся за своего Гиганта!

Микеланджело замер, чувствуя, как от волнения на глазах появляются слезы.

— Как мне благодарить вас?

— Мы оба — дети Лоренцо Великолепного, — отвечал Соверини. — Пусть твой Давид станет нашей памятью этому великому человеку.

О колонне Дуччио Микеланджело мечтал давно. Он всегда ориентировался на чистый мрамор. Такой до сих пор добывается лишь в горах Каррары на огромной высоте. Именно им украшен Рим. Микеланджело знал секрет этого материала, знал способ заставить сиять его чистейшие кристаллы. Он хотел добиться максимального слияния красоты камня и самой скульптуры.

Мрамор, из которого изваян «Давид», из Каррары был привезен во Флоренцию, где его собирался использовать скульптор Дуччио. Но при первоначальной обработке мраморной глыбы ошибся в расчетах и прекратил работу. Долгое время «блок Дуччио», как его тогда стали называть, лежал без дела.

12 лет назад, войдя во дворец Медичи, он изумился Давиду Донателло, сразившему Голиафа. Теперь открыл для себя Давида заново. Его герой будет олицетворять человеческую отвагу в любой сфере жизни: это мыслитель, поэт, художник, воин-гигант, чей разум и дух равен его телесной силе. А потому Голиафа надо совсем убрать: мертвая, кровавая голова не имеет отношения к искусству. Давид должен стоять один — как символ победы над врагами, куда более могучими, чем Голиаф, как символ красоты, таинственности и драматизма мужского тела. Он будет Аполлоном, но еще совершеннее, Гераклом, но еще сильнее — Человеком, неколебимо верящим в себя, воплощением всего того, за что боролся Лоренцо Великолепный.

Обвенчанный с мрамором

А затем настало время мрамора. Сколотив деревянный кожух, скульптор надел его на колонну и разметил, на какой высоте двинет свой резец к затылку Давида, к руке, готовой ухватить пращу, к зажатому в кисти правой руки камню… Две дюжины рабочих с помощью веревок подняли колонну и поставили ее во весь рост. Резец Микеланджело с яростью врезался в ее плоть. Никогда прежде не высекал он (да и никто другой!) фигуры такого масштаба, никогда раньше не было у него такого ощущения точности, мощи и глубины страсти проникновения в мрамор. Он не мог заставить себя прервать работу. Едкая пыль набивалась в ноздри, оседала в волосах, делая их седыми…

Однажды в мастерскую зашел Леонардо да Винчи. «Нет, я никогда не буду ваять из мрамора, — сказал он Микеланджело. — Извини, мой друг, но эта работа вгоняет человека в пот, изнуряет все его тело. Посмотри на себя: ты похож на штукатура или пекаря».

Но после его ухода Микеланджело с еще большей яростью вонзил свой резец в мрамор. Он вспоминал, как в поисках совершенного знания человеческого тела ходил тайком, по ночам, в монастырскую покойницкую вскрывать трупы. И как, умирая от страха и отвращения, спрашивал себя: «Уж не схожу ли я с ума? Какой ценой придется мне заплатить за это знание?» Цена оказалась высокой: ради скульптуры и мрамора пришлось отказаться от всех, даже самых жгучих желаний.

Пять лет назад, в Болонье, Микеланджело встретил Клариссу, девушку с золотыми волосами, гибкую словно ива. Она была из тех редких женщин, что созданы для любви.
И он полюбил ее страстно. Потом уехал в Рим. А когда вернулся во Флоренцию и начал своего Давида, Кларисса явилась вновь. Но на этот раз победил мрамор. Ибо даже по ночам, ранее неизменно приводившим его к Клариссе, он теперь оставался с Давидом. Когда же, вспомнив о Клариссе, снова рванулся к ней, было уже поздно: ее и след простыл. В слезах и ярости он проклял свою судьбу. Но искать любимую не стал. И, теперь уже навсегда, остался у своего мрамора.

Оставшись без любви, он вскоре забросил и друзей. Давид поглотил его целиком. Три года, работая над ним, он ложился спать одетым, чтобы через час-другой снова врубиться в мрамор.

Бессмертные дети

25 января 1504 года вся художественная элита Флоренции собралась у гонфалоньера Соверини, чтобы обсудить, где будет стоять Гигант. Из доброй сотни предложений выбрали то, о котором мечтал сам скульптор: Давид встанет у подножия лестницы дворца Синьории, лицом к площади.

И вот наступил день, когда Микеланджело пришел на площадь, чтобы увидеть своего Давида. Вокруг Гиганта в молчании стояла вся Флоренция. Он прошел сквозь огромную толпу, чувствуя, как она дает ему дорогу. Поднялся на пьедестал и принялся читать записки, трепетавшие на ветру у подножия статуи.

«Твой Давид вернул нам флорентийскую гордость».

«Глядя на него, мы говорим: как величествен человек!»

«Ты создал то, что есть сама красота».

Потрясенный, он перечитывал вновь и вновь послание на изящной атласной бумаге: «Все, что надеялся сделать для Флоренции мой отец, отражено в твоем Давиде. Я люблю тебя. Контессина де Медичи».

И он вдруг осознал, что всегда любил только ее, дочь Лоренцо, — с первого взгляда, с того самого мгновения, как, еще подростком, войдя во дворец, увидел глаза девочки, нежность и мудрость которых сразили его. Она вышла замуж, родила детей. Но в душе они всегда оставались верны друг другу, и Микеланджело любил ее детей как родных…

Вечером он зашел к ней. Старший, шестилетний Луиджи, горячо обнял его. Гладя кудрявую голову мальчика, Микеланджело с грустью сказал:

— Наверное, у меня никогда не будет сына. Я ведь бродяга. Работаю всюду, куда забросит судьба. Вот закончил «Давида», а теперь еду в Рим к Папе, ваять Моисея. Для семейной жизни я никак не гожусь.

— Да, это так, — кивнула Контессина. — Ты повенчался с мрамором. И «Вакх», и «Оплакивание», и «Давид» — это и есть твои дети. У тебя будет много детей. Но, в отличие от моих, они будут жить вечно.