Донкихоты кремлевских музеев


Текст | Наталья ПАВЛОВА

В истории Кремля остается множество белых пятен. Все советское время его территория и архивы были закрыты для изучения. Никто не знал и не помнил имен первых директоров музеев. Никто не знал и не помнил истории сноса кремлевских монастырей…

Когда возникла идея воссоздать историю кремлевских музеев первых лет советской власти, понадобились личные дела сотрудников, — рассказывает историк Татьяна Тутова, руководитель отдела рукописных, печатных и графических фондов Кремля. — Пришлось обращаться в ФСБ, поскольку кремлевский архив до сих пор находится в ведении спецслужб. В ФСБ ответили: таких документов нет. Но согласились передать материалы «кремлевского дела» конца 30-х.

В числе обвиняемых и свидетелей на процессе были и ученые».

Дмитрий Иванов, первый директор Оружейной палаты, по «кремлевскому делу» не проходил. Он покончил с собой в 1930-м. Ни архива, ни фотографий — никаких сведений о нем долгое время найти не удавалось. Но однажды повезло: узнали его прежний адрес. В квартире жили дальние родственники, вспомнившие кое-что из семейных преданий.

Теперь Дмитрий Дмитриевич Иванов смотрит на свой музей с фотографии на стене. Он работал здесь с 1922 по 1929 год. В его первом директорском году залы меньше всего напоминали музейные: их заполняли опломбированные ящики. Там хранились ценности дома Романовых из дворцов в Санкт-Петербурге и Крыму.

«Оружейная палата с начала ХIХ века существовала как дворцовый музей Романовых и относилась к Дворцовому ведомству, — продолжает рассказ Татьяна Тутова. — Ведомство отвечало и за пополнение собрания. С началом Первой мировой коллекции из Санкт-Петербурга и Крыма решили перевезти в Москву одновременно с частью ценностей Эрмитажа и Русского музея. В Оружейной палате оказались даже государственные регалии страны: скипетр и жезл».

Дмитрию Дмитриевичу и его коллегам предстояло разобрать ящики, провести учет и систематизацию. Но в том же 1922 году в Оружейной палате появились люди, никакого отношения к музеям не имеющие. Они представляли Комиссию Особоуполномоченного ВЦИК СНК по учету и сосредоточению ценностей. Самим особоуполномоченным был не кто иной, как председатель Реввоенсовета республики Лев Троцкий.

Золото Троцкого

Входили в комиссию в основном сотрудники Гохрана. Эта новая организация имела поручение создать в стране валютный фонд: «хранит, собирает, направляет к реализации» — так сформулировал ее задачу Ленин.

Деятельность комиссии была строго секретной. Даже сегодня о ней, по словам Татьяны Тутовой, известно далеко не все. Первейшей обязанностью Гохрану вменялось обезличивание ценностей, то есть уничтожение всяких сведений об их авторах и владельцах. Начало фонду положили реквизированные вклады граждан в московскую Ссудную кассу. Затем пришла очередь ценностей императорской семьи: их особым декретом объявили собственностью государства.

Комиссия ежедневно разбирала сотни предметов из опломбированных ящиков — «от первейших в мире до самых грошовых», как свидетельствовал директор Дмитрий Иванов. Судьба ценностей решалась в считанные секунды. Каждая протоколировалась с указанием места назначения — Гохран или музей. Против подавляющего большинства вещей в протоколах комиссии стоят пометы «В Гохран».

За Гохраном была сила, государство, правительство. Оспаривать решения удавалось с большим трудом. Задача Дмитрия Иванова осложнялась тем, что он оказался единственным ученым, включенным в комиссию от Кремля. И все же в ее журналах нередко встречается «особое мнение» директора. Именно его стараниями удалось, например , спасти от переплавки часть знаменитого Орловского сервиза Екатерины Великой. «Полагаю, что все восемь предметов, как произведения высокого мастерства XVIII века и большой красоты, подлежат сохранению в России», — внес в журнал протест директор Оружейной палаты.

Фаберже и орловское серебро

Этот серебряный сервиз – 3 тыс. предметов — сделали по заказу императрицы для графа Григория Орлова французские мастера Жак Ретье и его сын Жак-Николя. После смерти графа в 1783 году Екатерина II немедленно распорядилась о возвращении подарка. Он вновь попал в списки дворцового имущества. Но к 1907 году, как свидетельствует «Опись серебра Двора Его Императорского величества», количество предметов сервиза сократилось на две трети.

Судьба и дальше не благоволила к Орловскому сервизу: распродажа серебра шла через представителей советского правительства в Берлине. Последняя весть о нем относится к нашим дням. На торгах аукциона Christie’s 19 апреля 2002 года лот

№ 74 анонсировался как «чрезвычайно важный». Выставлялись на продажу два предмета из Орловского сервиза: бутылочные передачи, или, как их называют англичане, «холодильники» — ведерки для вина. Их фотографии украшали обложку каталога аукциона. Стартовая цена вещей составляла $400 тыс. Анонимный покупатель приобрел их за $933, 5 тыс.

… Отчаянная борьба продолжалась даже в безнадежных случаях. В акте передачи Гохрану царских корон и венцов сохранилась такая запись музейных экспертов: «Считаем необходимым заявить, что все эти произведения являются не только памятниками истории, но и высокими произведениями искусства. И они должны быть сохранены, изучены, опубликованы и представлены на всеобщее обозрение, как это сделано в разных странах крупнейшими музеями мира».

Иногда вещи удавалось вернуть прямо из цеха переплавки. Так было, например, с пасхальными яйцами фирмы Фаберже. Ювелиры этой знаменитой фирмы не знали повторов. Привилегия заказа принадлежала исключительно императорскому дому.

Драгоценные яйца Фаберже собирали богатые американцы: банкир Джон Пирпонт Морган, Арманд Хаммер, Малколм Форбс, основатель известного журнала. Недавно коллекцию Малколма Форбса приобрел у его потомков и тем самым вернул в нашу страну российский предприниматель Виктор Вексельберг.

«Не расхищал, не прятал»

Данные о суммарных сборах Гохрана в 20-х годах отсутствуют. Но известно, что тогда же в Гохран со всей страны хлынули святыни Церкви. Из храмов и скитов одного Соловецкого монастыря туда ушло 84 с лишним пуда серебра, почти 10 фунтов золота и 2 тыс. драгоценных камней.

Николай Николаевич Померанцев заведовал в Кремле отделом памятников. Когда Соловецкий монастырь стал лагерем, его направили сюда с инспекцией монастырских ценностей. На Соловках царил полный разгром: в адрес Гохрана отправляли куски выломанных фресок, чеканные венцы ценнейших икон, с них сдирали даже золотую и серебряную краску. Организовывал это варварство Помгол — Общество помощи голодающим Поволжья, состоявшее в основном из губернских активистов. Церковная утварь — кадила, митры, водосвятные чаши, кресты, в их числе золотой, дар Ивана Грозного — оценивалась на вес.

Николай Померанцев пытался развернуть поток ценностей в сторону музеев. По словам Татьяны Тутовой, удалось найти документы, подтверждающие, что уже в Москве, в Гохране, Померанцев отыскал и затребовал для Кремля множество вещей музейного значения. В своем докладе Наркомпросу он назвал работу комиссии Помгола на Соловках «опустошительной» и потребовал незамедлительной передачи ценностей в Кремль, поскольку «известны неоднократные случаи задержки и оставления в Гохране вещей, направляемых в адрес Оружейной палаты».

В следственном деле Николая Померанцева, арестованного в конце 30-х, есть документированные сведения об его отчаянной борьбе против сноса церкви Константина и Елены, Вознесенского и Чудова монастырей. Этот, казалось бы, уже ясный, окончательно решенный правительством вопрос стараниями ученых Кремля откладывался дважды! Померанцев обращается с письмами к Калинину, Енукидзе, Луначарскому, объясняет общемировое значение кремлевского зодчества. Услышан он не был.

Взрывали храмы, кстати, не только по идейным соображениям. Тогдашний комендант Кремля товарищ Петерсон считал Вознесенский монастырь обветшавшим. Вдруг рухнет, а рядом живут ответственные работники, кто-то может пострадать.

Конец 20-х годов не оставлял иллюзий. Аукционы, где в чужие руки задешево уходили историческая память и культура, череда уничтоженных храмов… Николай Померанцев, предвидя скорое увольнение, перешел в реставрационный центр Грабаря, но от ареста не уберегся. По «кремлевскому делу» он оказался в тюрьме, потом в ссылке, но остался жив и жил долго — до 95 лет. Его коллега Владимир Петрович Клейн, заместитель директора Оружейной палаты по науке, умер в Бутырской тюрьме. Дмитрий Иванов после сноса кремлевских монастырей тяжело заболел. По образованию Дмитрий Дмитриевич был юристом, перед революцией служил директором департамента Министерства юстиции, занимался вопросами правовой защиты произведений искусства на территории воюющих стран. Спокойно созерцать беззаконие он не мог. Дмитрий Иванов добровольно оставил пост директора Оружейной палаты, а через месяц бросился под поезд. В его предсмертной записке сказано: «Не расхищал, не продавал, не торговал, не прятал Палатских ценностей».

Он не узнал, что в Оружейную палату уже направлена Особая ударная бригада Правительственной комиссии СНК. 21 июня 1930 года бригада заберет для продажи 318 музейных «ценностей экспортного значения». Как, по счастью, не узнал и того, что на следующий день после его гибели в Оружейную палату придет представитель Гохрана с мандатом на изъятие 78 серебряных предметов из Орловского сервиза.

В их числе будут значиться восемь чаш, спасенных им в 1922-м.