Михаил ЖВАНЕЦКИЙ: лишь смешить — уже пошловато


Беседу вела Валентина Серикова

Людей, чьи рассуждения о жизни хочется слушать, на самом деле очень немного. Михаил Жванецкий — из этого меньшинства. Проникновение его творчества в массы феноменально. Может быть, потому что он обладает даром сказать о главном в нескольких строках.

— Михаил Михайлович, уже не одному поколению чуть ли не с рождения известны ваше имя, голос, улыбка, манеры. Интересно, с какого времени вы сами себя помните?

— Наверное, с 1941-го, и даже раньше. Перед войной мы переехали из Одессы в город Томашполь Винницкой области, где отец работал главным врачом больницы, и я прекрасно помню больничный сад, свой трехколесный велосипед. Потом отца призвали на фронт, откуда он вернулся с боевыми наградами — орденом Красной Звезды, орденом Красного Знамени, медалью «За отвагу». Помню газетные заметки, в которых писали, что врач Жванецкий Эммануил Моисеевич оперирует под огнем противника невзирая ни на что, раненые его благодарят и т. д. Отец был талантливым хирургом. Поэтому война вся на нем: бесконечные бтампоны, кровь, руки, ноги…

— Говорят, ваш знаменитый портфель — отцовское наследство…

— Он в нем держал истории болезней.

А я его взял, потому что мне отец когда-то сказал, что в этом портфеле должны быть только бумаги. И когда я стал работать с Райкиным, то вспомнил о нем. Мне нравилось, что с портфелем в руках я похож на отца. А он ходил с ним всю жизнь как участковый врач — по этажам, по дворам, по квартирам. Вот и я с портфелем.

— Не было желания стать врачом?

— Кровь я как не мог, так и не могу видеть. Смерть вызывает панику и злость. Меня так и не заинтересовало анатомическое устройство красивой женщины. На вопрос «Что движет человеком?» врач отвечает: «Мышцы». Мне кажется — другое.

— А почему выпускник Одесского института инженеров морского флота Михаил Жванецкий, кстати обладатель красного диплома, начал трудовую деятельность с должности механика в порту?

— Да и то большое счастье, что взяли.

Я поступал в ОИИМФ на судостроительный, но таких, как я, брали только на механизаторский. Я был честно предупрежден и закончил то, что предлагали.

А механик — это же инженерная должность. Ну, правда, паршивая, 89 руб. оклад.

В моем подчинении было четыре или пять человек и техника: катер «Вьюга», подъемный автокран «Канадец», списанный автопогрузчик, потом пришел электрический кран «Январец». Я разъезжал на этих кранах со страшной силой. Однажды заехал автопогрузчиком в «Победу» начальника порта. Кошмар! Я въехал вилами ей в зад, пробил крыло, а там шофер спал. В тот раз я впервые сел за руль. Надо мной шефствовал — до сих пор помню — крановщик Ялынчук. В общем, он потом за свой счет и ремонтировал эту машину, потому что я считался практикантом, за которого он отвечал. Мне его так жалко стало.

— Как же вы, молодой и веселый, жили на 89 руб.? Может, на этой «паршивой должности» была возможность подзаработать?

— Иногда. Пришли к нам однажды какие-то люди и сказали, что в порту стоит вагон с лесом, который им надо выгрузить на машину. В те годы это было глубоко незаконно. Крановщика на месте не оказалось, и они попросили меня: «А вы сами можете сесть на кран?» Я гордо заявляю: «Я механик, как я могу?» На что они говорят: «Так не бесплатно же, а за 300 руб.». В общем, я поехал. Кстати, впервые в тот день работал на кране. Эти 300 руб. были первыми «левыми» деньгами в моей жизни. А вообще, первые мои деньги — это стипендия, когда поступил в институт.

— Вы много встречали людей умнее вас?

— Массу! Ну, господи боже мой, я просто робею. Наверное, умнее меня Андрей Битов, Фазиль Искандер, если говорить по писательской линии. Умнее меня Аркадий Бортник, мой товарищ, Додик Лурье, о котором я писал. Я все-таки, должно быть, обладаю, главное, не умом, а талантом. Мы их все путаем. Не скажу, что могу выстроить чудо-жизнь, посоветовать, куда вложить деньги. Этого я не умею. И тот, кто будет следовать моему совету, наверняка прогорит. Так что здесь речь не об уме, а о порядочности, которая мне присуща, это уж я могу сказать точно. И ее я считаю главным. Мне, вероятно, свойственны какие-то рецепторы, позволяющие ощутить состояние другого человека, чтоб не обидеть его, не задеть. Не каждый, видимо, так может, это сложнейшая штука — существовать среди людей, не принося никому обиды и вреда. Я страшно переживаю, если подозреваю, что кто-то на меня обижается. Вот поэтому я мог воевать с системой, но не могу воевать с конкретными людьми. А сейчас время конкретных людей, которые несут всю пошлость на себе. Но стратегические решения принимаю, только с кем-то посоветовавшись.

— Что можете сказать о нынешних состоятельных людях — вы же, наверное, с ними встречаетесь?

— Я считаю, что крупные состояния заработаны людьми действительно довольно умными и выдающимися. Подчеркиваю, по-настоящему крупные. Но в том, что они их заработали, есть и огромная доля случайности. Судьба распорядилась так, что человек оказался в нужном месте. Я же зарабатываю деньги чисто физическим трудом. Все равно что пошел кому-то дрова рубить. Правда, за рубку дров дают меньше. Написал, поехал куда-то, не спал, выступил, получил деньги. Не жалуюсь совершенно, мне такая жизнь нравится. Для меня важно только, поняли меня или не поняли.

Конечно, люди иногда дуреют от резкого роста благосостояния. Но в то же время мы видим олигархов с крупным капиталом: не похоже, чтоб они сошли с ума. Наоборот, они от всех прячутся, скрывают свой доход, маскируются под бедных.

У них какие-то непонятные кожаные куртки, небритые лица, грязные руки и немытые шеи. Сидят за забором с собаками в холстине. Ходят в охране, шутят в охране, едят в охране, плачут в охране. Они учат охрану носить галстук, охрана их учит носить бронежилет…

— Что бы вы назвали главным противоречием своей жизни?

— Теперь, где бы я ни появился, закрываются рты: все хотят слушать меня, а я хочу слушать всех, вот оно, противоречие. Не думаю, что можно родить какие-то принципиально другие мысли. И уже столько умнейших и талантливых людей жило до тебя! Но дать какой-то оттенок, поворот — это надо изобрести. А раньше я открывал окно или садился в трамвай и слушал. Сейчас куда ни войдешь, начинается столпотворение, к тебе пристают: скажите, скажите… А я уже все сказал! Окружающие начинают меня стесняться и перестают разговаривать.

А я ж хочу поговорить! Поэтому мне приходится много выпивать по первому же предложению. С нашим человеком просто так не поговоришь по душам, если не выпьешь с ним. Где бы он ни сидел, в кабинете или в экскаваторе, прежде всего вынимает из-под рабочего места бутылку.

— И новый класс общается в таком режиме?

— Они не пьют совершенно. Как-то я летел с Потаниным на вручение стипендий на его личном самолете. Он пригласил меня выступить перед студентами, и я согласился с удовольствием. Так вот, он оказался человеком щедрым: больше мне рассказывал, чем я ему. Тут сразу возникает огромная симпатия к человеку. Сейчас, к сожалению, редко удается ездить с рабочими, только с начальниками, но эти люди тоже шли с низов. С Черномырдиным можно и не пить, он все равно интересно говорит. Он вообще замечательный человек, настоящий кладезь. Я его называю «народная скважина». Оттуда бьет не только газ, а и мысли, изумительный текст. Он много на своем веку повидал. От него обязательно что-то услышишь. Допустим, говорю ему: «Виктор Степанович, посмотрите, какой симпатичный человек, и лицо у него интересное». А он в ответ: «Та не, он строитель». Кто знает, что это такое, тот поймет. «Он строитель» — и все, не надо ничего больше добавлять. От таких людей, как Черномырдин, Потанин, рабочий-нефтяник, идет сама жизнь. А от меня навстречу им идут размышления о ней, умозаключения. Но они вполне могут применить их и к себе тоже. Потому что здесь не просто набор фраз, которые я сейчас слышу в юмористических концертах и которые могут идти под любым заголовком.

— Какую надпись вы бы сделали на собственной книге своему врагу?

— «Тебе это не поможет».

— Вы не скучаете по ушедшим временам?

— Дело в том, что время тоталитаризма и советской власти помимо всего прочего отличалось еще и тем, что «жюри», которое отбирало произведения, было самым высококвалифицированным в мире. Физики, химики, «почтовые ящики» — именно они давали человеку популярность. Они создали популярность Высоцкому, Окуджаве, Галичу, они создали ее и мне. Вот когда ты выходил на сцену в институте или «почтовом ящике», то в зале сидели блестящие молодые люди, лучшие, те, которые сейчас разъехались по свету — в Америку, Израиль, Германию — и там тоже заняли прекрасные места. Книг тогда моих не издавали, концертов по телевизору не передавали, были только аплодисменты этих ребят. Они же записывали выступления на пленку, квалифицированно, на хорошей аппаратуре. Они тоже были теми, кто создавал искусство. И вот этих ребят мы потеряли.

Поэтому у меня ностальгия по людям, по той публике, которая всегда звонила и говорила: «Ты читал в “Иностранной литературе” Курта Воннегута? Ты читал Сэлинджера? Прочти обязательно». Вот эти слова: «прочти обязательно», «сходи обязательно», «посмотри обязательно» — то, что теперь исчезло. Никто не говорит: «Сходи и посмотри», а это самое главное. Поэтому искусство сегодня существует, но оно какое-то безумное, в одиночку, у него нет советчиков. А ведь литература остро нуждается в советчиках. Мы будем считать литературой и песни тоже, потому что все ради слов. Тогда ради музыки мало что делалось. Музыка существовала сама по себе, но всех бардов любили за слова, за смысл. Сейчас народ остался, население осталось, а публика исчезла, появились просто новые зрители. Я думаю, что все еще вернется, снова появится публика и жажда слова, просто мы должны пройти этот период.

— Вы часто бываете в Америке, где много соотечественников…

— Мои впечатления от Америки начинаются с самолетов, которые летают строго по расписанию. Но на этом впечатления и заканчиваются. Для меня посещения Америки состоят из моих же показов. Я там демонстрирую модели — то, что сейчас у нас носят, информирую о том, что говорят, изображаю, как у нас хамят. И вызываю у них приятные чувства, потому что, слушая меня, они убеждаются, что, эмигрировав, поступили правильно. Когда я возвращаюсь сюда и вспоминаю о тамошней жизни, то и здесь тоже пользуюсь успехом, потому что рассказываю, какие у них погасшие глаза, дикая нагрузка, как они страшно устают. Непонятно, почему они вкалывают там, вместо того чтобы так же вкалывать здесь. Ведь, оказывается, умеют! С таким рвением мы бы уже жили в процветающей прекрасной стране, какой, мне хочется думать, будет Россия.

— А чем вас смешат Соединенные Штаты?

— Женщинами. Особенно смешат судебные процессы из-за того, что женщины не желают быть объектами сексуальных притязаний. Этим они сами же ориентируют мужчин друг на друга. Женщины всегда были объектом желаний, а для чего же тогда их создал Господь? Но теперь они хотят, чтобы их тоже брали в армию, хотят толкать грузовики. У нас эти достижения имелись еще при советской власти, когда бабы с ломами в руках и надписями во всю спину светили оранжевыми жилетками вдоль дороги и что-то долбили. И действительно, американки приобретают жутковатый вид. Сидят на тренажерах, читают газеты и без конца что-то крутят и качают, отчего ноги и плечи уже стали мужскими. И лица постепенно становятся мужскими. В этой борьбе за здоровый образ жизни и равноправие женщина как прекрасный пол может погибнуть.

— И поэтому вы от наших дам — никуда?

— Никогда! Отношения между мужчиной и женщиной требуют знания языка. А чего ты добьешься, разговаривая с девушкой на ломаном языке? Такой же некачественной любви.

— У вас есть фраза «Концов счастливых не бывает. Если счастливый — это не конец». Поясните мысль, пожалуйста.

— Я не считал и не считаю любовь счастьем. Скорее это большое несчастье для человека. Потому что она почти никогда не встречает взаимности. Любовь, которую ты обрушиваешь на другого, вызывает страх, сопротивление. Ты это преодолеваешь, прикручиваешь человека к себе. И любишь ты благодаря сопротивлению и вопреки ему. То, что мы считаем любовью, на самом деле просто супружеская верность, привычка, привязанность. А любовь со страстью, та, которая бывает в десятом классе, никогда не кончается счастливо.

— Интересно, в каких формах новая буржуазия, которая вас почитает, выражает свои чувства? Словами или умеет по-другому?

— Ну конечно. Сейчас, правда, гораздо сложнее найти спонсора: если прежде тебе давали чужое, то теперь свое. Раньше, в период бешеных прибылей, все дарили. На мое 60-летие просто шло соревнование: кто больше. Тогда в Москве устроили огромный юбилей во Дворце молодежи, приехало много народу из разных стран. И ребята, которые вертелись возле ВАЗа, через них шел поток автомобилей, подарили мне джип. Я его потом продал, потому что на нем трудно было ездить. Он раскачивал так, что меня тошнило.

Кроме того, документов на машину я так и не увидел. А душой чувствовал, что в этом есть что-то криминальное. Но, несмотря на невезения, связанные с джипами, включая последнюю историю, когда у меня украли машину вместе со мной, я люблю эту модель, у меня автобусная посадка. Я люблю под собой мощь и вот пал жертвой роковой страсти. Дело уже давнее, но всем приношу извинения за беспокойство, за переживания. Возраст в соединении с глупостью — страшная вещь. Но мне нравится самому сидеть за рулем, и высоко сидеть, особенно в пробках: из джипа ты видишь, что происходит вокруг. Ну а мне больше ничего не нужно…

— Михаил Михайлович, что из главного вы поняли про жизнь? Что надо копить, что — тратить?

— Сейчас я уверен, что известный человек может остаться совершенно без денег, но не пропадет, потому что те, кто его любит и знает, помогут со всех сторон. А накапливать надо память о себе, беречь имя, потому что эта любовь и есть твой счет в швейцарском банке. Умножать и хранить по-настоящему можно и нужно только духовные ценности, которые у тебя ни вор не украдет, ни инфляция не съест. О деньгах я совсем не беспокоюсь, но страшно переживаю, когда не пишется, когда нет юмора. В наши дни другие люди и другое представление о юморе.

— Вам бывают чем-то интересны такие передачи, как «Аншлаг»?

— Вообще, мне кажется, что лишь смешить — это уже пошловато. Когда я или мои друзья включаем телевизор и там идет «Аншлаг», то тут же его выключаем с воплем и скандалом — кто быстрее выключит. А в действительности братья-юмористы настолько серьезные люди, что они хоть и именуются юмористами, но заняты совсем другим. Ведь самое страшное — это то, что человек, который говорит как бы от себя, выйдя на сцену, перевоплощается, становится другим. Но Окуджава, например, не становился другим. И Высоцкий не становился другим. Извините, я тоже не становлюсь другим, я такой, какой есть в жизни, просто я могу шутить на сцене, оставаясь самим собой. А тот, кто перевоплощается… Вот там происходят катастрофические случаи.

— Расскажите про сына. Чувство юмора в наследство Митя от вас получил?

— Да конечно. Это уж точно. Говорит недавно: «Мама, позвони папе, может, он пригласит женщину с ребенком в ресторан». Иногда забираю их вечером, он очень любит такие ужины. Митька уже пользуется вниманием девочек. Так он на это сказал: «Я вообще женщин люблю, но маленьких — ненавижу. Маленькие очень противные, а взрослые — хорошие».

— Как вы относитесь к советам, мнению вашей жены Наташи?

— Я просто поражен тем, какие умные советы она дает. К ним всегда можно прислушиваться. Никогда не было, чтоб она что-то сказала впустую, чтоб это прозвучало бессмысленно. Вот поразительно! Красивая женщина, высокая и в то же время очень умна, так что я не перестаю удивляться. Вот что она во мне нашла? Это совсем странно. Но я не хочу об этом думать, чтоб не цепляться за нее дрожащими руками.

— Поскольку какая-то разница в годах с женой у вас есть, в каком возрасте вы ощущаете себя в семье?

— Ценю деликатность вопроса. Я наслаждаюсь сейчас своим возрастом. Наслаждаюсь, потому что наконец приобрел спокойствие, приобрел благородство. Я перестал суетиться и стал сейчас лучше, чем 30 лет назад. Это 100 процентов. С возрастом, мне кажется, в нашу жизнь приходит что-то хорошее, ты приобретаешь вкус. Он не может появиться в молодые годы, вкус к жизни появляется позже — в одежде, в мыслях, в стиле. Так что с возрастом ты становишься лучше.