ОСНОВЫ МОДЕЛИРОВАНИЯ


Ирина КВАТЕЛАДЗЕ, Виктор ГОРДИЕВСКИХ

Идея о том, что у России все особое — и исторический путь, и экономический строй, и политическая элита, — отнюдь не нова, но неизменно модна и популярна. Всем хочется верить в собственную особость и особенность. Видимо, так приятнее.
Однако взять на вооружение чей-то опыт, к тому же проверенный временем, как минимум более эффективно, чем выдумывать что-то свое из любви к процессу, но без гарантии успеха.
Это становится особенно важным и актуальным, когда речь заходит о политическом и экономическом устройстве страны.

В самом начале президентского срока Владимира Путина обвиняли в том, что у него нет готовой стратегии и программы, что он не знает, что делает. К концу срока подобных обвинений не слышно — все уже поняли: и стратегия у него есть, и программа. И что именно он делает и собирается делать дальше, президент знает. Просто не говорит.

НЕПОХОЖИЕ

Современные отечественные политологи утверждают, что политическая и экономическая элита России принципиально отличается от западных коллег лишь на начальном этапе своего развития.

Политолог Игорь Бунин в одной из публикаций обосновывает это следующим образом: «Без неформальных политико-экономических кланов не обходится ни одно государство, однако при устоявшейся демократии такие группировки встроены в контекст формальных демократических институтов: партий, парламентов, гражданского общества (от объединений предпринимателей до влиятельных профсоюзов) — и действуют через эти институты. Если они и пытаются обходить существующие в этих институтах писаные и неписаные правила, то делают это в ограниченных масштабах и с риском политического скандала».

В России, как и во всякой стране с переходной демократией, такие институты либо слабо развиты, либо не развиты вообще. И обеспечить представительство крупного бизнеса, равно как и решать задачи, связанные с его интересами, не могут.

При этом российские олигархи, являющиеся олицетворением и единоличным публичным воплощением подобных российских политико-экономических кланов, политических скандалов, равно как и любых других, не боятся. В России публично спорить с властью и принято, и модно. Во всяком случае, так было до недавнего времени.

Однако самой власти больше нравится ситуация, когда с ней считаются и не устраивают ей всевозможных истерик, а еще лучше — не вмешиваются в ее дела.

Западные демократии давно, что называется, разобрались со своей элитой, выстроив стройные системы взаимодействия и определив степень и допустимые зоны ее влияния.

Возьмем, например, американскую элиту. Ее основной костяк — представители бизнеса. Именно бизнес обеспечивает политические партии и высшее чиновничество кадрами.

Американская модель характеризуется максимальной мобильностью. Бизнесмены не приходят ни в законодательную, ни в исполнительную власть надолго, и уж тем более навечно. Американской элите это совершенно несвойственно. Скорее, они совершают «набеги». Известный адвокат или партнер крупной нефтяной компании на несколько лет (как правило, не более одного президентского срока) становится министром, а затем снова возвращается в свою компанию.

Совершенно очевидно, что при таких «набегах», заведомо недолгих, лоббизм не только не исключен, но даже и легко читаем. Министр или какой-либо другой высший чиновник, выбирая из равных, предпочтет своего и его интересы будет отстаивать в первую очередь. Но пройдет время, и на место этого министра (чиновника) придет представитель другой структуры, возможно, даже аналогичного профиля. И таким образом баланс интересов на микроуровне будет соблюден.

На макроуровне, то есть в масштабах страны, этот баланс обеспечивается двумя партиями, внешне противоборствующими, имеющими разные тактические установки, однако в стратегическом смысле вполне адекватными друг другу.

Причем именно двухпартийная система обеспечивает и мобильность американской элиты, и соблюдение баланса интересов. Смена правящей партии приводит к смене всех высших чиновников. Победившая партия получает полное и безусловное право на все ключевые посты в госаппарате. Проигравшая же точно знает, что через определенное время, когда она выиграет, получит ровно то же самое, что в данный момент имеет победитель. Это делает невозможным существование чиновника с ярко выраженными корпоративными устремлениями, лоббирующего интересы только какой-то одной экономической группировки.

Двухпартийная система обеспечивает стабильность и страны в целом, и американской экономической и политической элиты. Все застрахованы от случайностей просто потому, что случайности изначально исключены.

Французская элита, напротив, в своей основе имеет чиновничество. Два самых престижных высших учебных заведения — Национальная школа администрации и Политехническая школа — готовят кадры для административно-чиновничьего аппарата. Именно государственная служба является во Франции отправной точкой успешной карьеры.

Выпускникам названных учебных заведений гарантировано место в том или ином министерском аппарате. Наиболее способные и перспективные должны суметь быстро проявить себя, тогда перед ними открывается дорога либо в бизнес, либо в политику.

Таким образом, политическая и экономическая элита Франции — это бывшие чиновники, причем их лучшая часть.

Аналогичную ситуацию можно наблюдать не только во Франции, но и в других европейских и даже азиатских странах. Элиты Германии и Швеции, равно как и Японии, вполне соответствуют этой модели.

Английский вариант предусматривает жесткое разделение трех элит: политической, экономической и чиновничьей. И миграция из одной в другую чрезвычайно редка.

Правящая партия формирует кабинет министров, тогда как весь остальной государственный аппарат — это чиновники, которые в принципе не занимаются политикой. И этот аппарат остается неизменным, независимо от смены власти.

Такая же ситуация сложилась в Канаде, Австралии и в большинстве бывших британских колоний.

Тем не менее обособленность различных кругов носит скорее видимый характер, чем реальный. Представители бизнеса и политики, равно как и госслужащие, — выпускники одних и тех же учебных заведений (как правило, Кембриджа и Оксфорда) и члены одних и тех же клубов. Так что взаимодействие элит происходит на неформальном уровне. И традиции эти складывались столетиями, обеспечив единство жестко структурированных элит.

НОВЫЙ КУРС

До недавнего времени российская элита, в отличие, скажем, от советской, была принципиально иной, чем любая из моделей, описанных выше.

Советская номенклатура, как это ни странно, по своей структуре, по образу формирования и функционирования тяготела к английской модели. В СССР наблюдалось четкое разделение государственного, партийного и военного аппаратов. Истеблишмента в английском понимании этого слова, наверное, все-таки не было. Но жесткий высший круг, замкнутый сам в себе, в который можно было попасть лишь по личной рекомендации, имел те же принципы внутреннего функционирования, что и английская элита. Номенклатурные дети учились в избранных школах, поступали исключительно в престижные вузы, сама номенклатура жила в обособленных домах.

И принадлежность к определенным кругам очень хорошо прослеживается на примере государственных дач. Партийная элита жила в цэковских дачах, административная — в совминовских, а военная — в минобороновских. Позднее к этим трем элитам добавилась еще одна — научная, но также жестко замкнутая в себе.

В России наших дней нет ни истеблишмента, как его понимают в Великобритании, ни номенклатуры в советском понимании. Пока, во всяком случае.

Современная элита до недавнего времени формировалась из представителей самых разных кругов и слоев, и это в общем-то нормально. Бывшие научные работники, ставшие кооператорами, уходили в политику, где сталкивались с бывшими гэбистами и бывшими советскими номенклатурщиками. Такое построение принципиально отличает российскую элиту от английской, для которой невозможно соединение в одной «тусовке» столь разных людей.

Французская модель также чужда российским реалиям. Во Франции чиновник медленно продвигается вверх по ступенькам служебной лестницы, впитывая в себя дух бюрократической корпоративности, с тем, чтобы впоследствии стать ее воплощением.

В российских условиях это крайне малопривлекательное занятие, так как государственная служба на низших должностях совсем не считается престижной, и в первую очередь из-за низких зарплат.

Нам близка скорее американская модель. Бизнес и чиновники легко меняются местами и постами, причем конечным этапом «эволюции» зачастую становится политика.

Однако наша многопартийная система во многом проигрывает американской. Российские политические партии не могут, как американские демократы и республиканцы, защищать интересы тех или иных кругов из-за своей слабости и отсутствия реального влияния на власть. За них до недавнего времени эти интересы отстаивали политико-экономические кланы, сформировавшиеся еще при Ельцине и в силу объективных причин получившие реальное влияние.

Как правило, такие группы консолидировались вокруг какой-либо значимой фигуры, имели прямое влияние на средства массовой информации, причем как печатные, так и электронные, а кроме того, возможность обращаться к Вооруженным силам при необходимости защищать свои интересы.

С приходом к власти Путина ситуация медленно, но верно стала меняться. Сейчас, после реформы верхней палаты российского парламента, равноудаления олигархов и своеобразной реструктуризации партийной системы, начали вырисовываться некие контуры той политико-экономической структуры внутреннего государственного устройства, к которой со всей очевидностью и последовательностью стремится президент.