“Курчатовский институт всегда был бизнес-инкубатором”

Президент Российского научного центра «Курчатовский институт» академик Евгений Велихов, несмотря на солидный возраст, относится к числу энергичных людей, идущих в ногу со временем.

Институт атомной энергии имени Курчатова, который в сталинские годы создавался как инкубатор самых передовых научных идей и разработок, сегодня оформил свою инновационную направленность – создал технопарк. В технопарке работает несколько сотен больших и маленьких high-tech-компаний.

Евгений Павлович считает необходимым обеспечить всемерную поддержку своей и других «зон высоких технологий», о чем и рассказал нашему журналу

БИЗНЕС-ПЛАН НА ОТКРЫТИЕ

— Евгений Павлович, повлияет ли каким-то образом вручение Нобелевской премии Вашему коллеге Жоресу Алферову на финансирование фундаментальной науки?

— Да, и уже влияет. Алферов – человек активный, он в Думе постоянно борется за увеличение финансирования науки. И Нобелевская премия ему стала хорошим подспорьем. Встреча Жореса Алферова с президентом после вручения премии была очень важна для понимания властью проблем науки.

Надеюсь, премия даст возможность поддержать фундаментальные исследования.

— Надежда Ваша — только на бюджетное финансирование?

— Нет, далеко не только на бюджетное. Как раз в большей мере на привлечение средств на рынке.

Но мировая практика такова, что работы без бизнес-плана не очень-то поддерживают. А на рискованные направления исследований какой бизнес-план?

— То есть для научных институтов должна реализовываться такая экономическая модель: основная часть деятельности – научные работы на основе бизнес-плана, а за счет прибыли от “плановых” работ – исследования для души?

— Серьезные исследования – это не только нечто для души. Мы твердо уверены, что если не будем поддерживать дух любознательности, мы не будем интересны с точки зрения прикладных разработок. Фундаментальные и прикладные исследования должны идти рука об руку.

Поэтому и Курчатовский институт, и другие сильные научные институты из своего бюджета финансируют фундаментальные исследования.

— А на чем же зарабатывают такие институты?

— По-разному. Мы работаем сегодня и с атомной энергетикой, и с газовой энергетикой, и со многими другими отраслями энергокомплекса. Занимаемся телекоммуникациями: на территории Российского научного центра “Курчатовский институт” действует компания “Релком” – известнейший Интернет-провайдер (институт является одним из ее учредителей).

ЗОНА БОЛЬШОЙ АКТИВНОСТИ

— Существует ли реальная возможность сохранить уникальную научную инфраструктуру, которая была создана в советское время?

— Ну, что-то сохранять и не надо. Кое-что из того, что было создано, – глупости. Но, конечно, очень многое надо сохранить.

Вообще если государство не способно финансировать науку, оно должно создать для научных учреждений возможности развиваться самостоятельно. Я говорил об этом на встрече с Владимиром Владимировичем Путиным, когда он, еще премьером, был у нас в Курчатовском институте. И потом, когда мы, академики, встречались с ним в Сочи.

В 1991 году Ельцин подписал указ о переводе всей системы Академии наук в подчинение России, что спасло академию. И подписал второй указ – о независимости Курчатовского института, что спасло наш институт. Мы смогли диверсифицироваться и развиваться.

Но этого недостаточно. Американцы в середине прошлого века, когда им нужно было поднять роль университетов, безвозмездно передали им земельные наделы. И в конце концов американские университеты выросли в мощнейшие в мире научно-образовательные системы.

Примерно по такому же пути нужно идти и нам. Мы считаем, что нашему центру надо предоставить статус свободной экономической зоны. Проблема в том, что мы уже являемся зоной…

— Режимной?

— Не только режимной – радиационной. Дело в том, что согласно российскому законодательству при радиоактивном излучении более пяти кюри на квадратный метр всякая хозяйственная деятельность запрещена. У нас — 70 тысяч кюри, но при этом обеспечена, разумеется, полная радиационная безопасность.

Чтобы возвратить эту зону в хозяйственное ведение – а вернуть ее необходимо, поскольку она находится в центре Москвы и здесь накоплен великолепный интеллектуальный потенциал – нужно придать нам определенный статус. Вернее, оформить то совершенно особое положение института, которое существует объективно.

Московское правительство пыталось что-то сделать. Но не получилось. И мы ждем решения федеральных властей, находимся сейчас в таком странном, подвешенном состоянии…

ВЫСОКИЕ ОФШОРНЫЕ ТЕХНОЛОГИИ

— Какие высокие технологии в нашей стране нуждаются в поддержке со стороны государства и могут быть перспективны на мировом рынке?

— Их множество. Прежде всего я должен сказать, что нуждается в поддержке офшорное программирование (производство программного обеспечения в России для западных заказчиков, выгодное иностранным партнерам из-за наличия в нашей стране относительно дешевой и при этом квалифицированной рабочей силы. – Ред.). Помогать нужно преимущественно тем, что – не мешать.

У нас есть крупные компании, например IBS, где это направление хорошо развивается. Просто таким фирмам надо дать расшириться как минимум в 10 раз…

С “софтверными” компаниями понятно: они активно развиваются. Сложнее с “хардверными”: 20 лет назад мы выпали из мирового технологического процесса в этой области. Хотя когда-то мы создавали такие технологии.

Тот же Курчатовский институт в свое время был пионером в области ионной имплантации (основа технологии создания микропроцессоров. – Ред.). Институт не только разработал эту технологию, но и успешно применял ее в микроэлектронике.

На базе этого начали разрабатывать ионный литограф с разрешением 0,2 микрона. Но предприятия электронной промышленности тогда сказали, что им это не интересно. Ведь дело не только в открытиях, но и в технологиях их использования, а их тогда не было.

По этой и другим причинам двадцать лет назад мы вышли из игры. Заводы микроэлектроники в нашей “кремниевой долине” – Зеленограде – не работают или устарели. Чтобы поднять эту отрасль, нужны не только льготы, но и прямые затраты из госбюджета. В Германии, например, высокотехнологичной фирме, которая строит завод на территории этой страны, государство выплачивает половину затрат.

Знаете, потерять приоритет в технологии производства аппаратуры просто, а найти потом для себя какую-то экологическую нишу на этом рынке – очень трудно. Япония потеряла приоритет в прорывных разработках радиоэлектроники. Теперь пытается стать лидером в сфере интеграции компьютеров и различных типов радиоэлектронной аппаратуры. Удастся, нет ли – вопрос!

Электроника хороша, когда можно сделать не только комплектующие, но и готовую систему. Я не знаю ни одной отечественной электронной системы, которую можно было бы продавать на мировом рынке. Единственное исключение — та, которую сделал Давид Ян (директор российской фирмы ABBYY, компания поставляет на мировой рынок ряд специализированных разработок. – Ред.).

— Но ведь в советское время мы поставляли какую-то электронику за рубеж?

— Ничего перспективного. Были интересные разработки (и, к счастью, есть), которым чуть-чуть не хватало для того, чтобы получился хороший товар. То есть потенциал существует, и его нужно развивать.

Есть хороший ресурс у Бабаяна (Владимир Бабаян – разработчик сверхмощных процессоров, разработки его коллектива признаны во всем мире. – Ред.).

Существуют у нас несколько очень приличных институтов в системе Академии наук – Институт программных систем под руководством Семковского, другие учреждения системы Академии наук.

— А она еще существует — система Академии наук?

— Конечно. Есть несколько перспективных институтов — Алферовский «Физтех» в Санкт-Петербурге, Институт программных систем в Переславле-Залесском, о котором я только что сказал. Или Институт безопасности энергетики – большое научное учреждение, которое имеет множество заказов.

В Курчатовском институте есть несколько интересных разработок. Например, мы развиваем пучковую субмикронную литографию – литографию с разрешением 30—50 микрон.

С помощью этой литографии можно делать террабайтную память и процессор на такой памяти. Этим сейчас многие занимаются. Как сделать это с точки зрения физических принципов, примерно понятно. Трудность – в технологии, которой пока нет.

Вообще сейчас мир подходит к тому, что в технологии радиоэлектронной аппаратуры произойдет крутой перелом – такой же, как когда-то при замене ламп на транзисторы. В этой ситуации очень важно найти какой-то “пятачок”, сегмент рынка, на котором мы можем удачно выступить.

Двадцать лет назад у страны был вариант подняться на нефти, и за счет доходов от ее продажи развивать высокие технологии. Как, например, Норвегия, которая закрепилась на мировом рынке за счет продажи нефти, а в это время развивала машиностроение. Но этот вариант мы упустили – деньги проели.

А ведь было понятно: нефть и газ никогда не дадут стране стабильных богатств. Они могут обогатить разве что нескольких олигархов, и только.

ЭМИРАТ ТЮМЕНЬ

— А как же небольшие арабские государства?

— На то они и небольшие. К тому же там политическая стабильность, которая поддерживается шестым флотом США. Можно и у нас Тюменскую область отделить от России, окружить ее военными базами – и она будет жить припеваючи.

А вот всю Россию обеспечить за счет нефти сложно. Мы сможем поднять благосостояние страны, только если поднимем машиностроение.

Соседка Норвегии, Финляндия – страна, известная только экспортом леса и изделий из него. Но там вовремя поняли, что, помимо сырьевых отраслей, надо развивать машиностроение, и сегодня уже есть вполне конкурентоспособные телефоны Nokia, оборудование для цветной металлургии.

Я уж не говорю об Израиле – стране с крайне ограниченными природными ресурсами, которая просто вынуждена была все силы потратить на развитие high-tech-индустрии. И достигла выдающихся результатов. У России тоже есть шанс.

— Вот только как его использовать…

— Здесь две проблемы. С одной стороны, наследие старой системы, которая и виновата в нашем отставании, а отнюдь не реформы последних лет. Система эта еще далеко не полностью преодолена.

С другой – есть стремление многих наших специалистов все бросить и уехать в Америку, Израиль… Это неправильно.

Есть пример Индии, которая активно занималась офшорным программированием и сегодня уже добилась того, что на 40—50 процентов готовый продукт производится в этой стране. Это значит, что вскоре на мировом рынке появятся индийские электронные системы.

У нас потенциал – во сто крат больше, чем был в Индии в начале реализации проекта офшорного программирования.

— То есть перспективы нашей экономики проглядывают?

— Они зависят от многих факторов. И в первую очередь от правильной политики государства, которое должно перестать заниматься финансовыми спекуляциями и начать ориентироваться на реальный сектор. Финансовый рынок обладает внутренней неустойчивостью – почитайте «Алхимию финансов» Джорджа Сороса. Строить на нем экономику невозможно.

Акцент нужно делать на машиностроение, высокие технологии, направления исследований, которые будут способствовать их ускоренному развитию.

— А молодежь сегодня идет в эти направления?

— Ни МИФИ, ни МФТИ сейчас проблем с конкурсом не испытывают. Нет с этим проблем и у учебных заведений, действующих в рамках нашего центра – лицея и технического университета.

Университет при Курчатовском институте – очень перспективный вуз. Ведь студенты здесь имеют возможность с первых же курсов участвовать в реальных разработках. Мне кажется, в нашем университете – самый доверительный уровень взаимоотношений студентов и преподавателей. Кстати, многие учащиеся работают в международных научных группах, но не собираются никуда уезжать.

— Насколько перспективны наши ядерные технологии? Ведь именно в Курчатовском институте они и разрабатывались?

— Ядерная наука переживает сейчас ренессанс. Открываются новые свойства тяжелых ядер. Поэтому я думаю, что в ядерной физике грядет большой подъем.

Что же касается ядерной энергетики, то здесь сложнее. В этой области наш институт занимается сейчас преимущественно проблемами нераспространения ядерного оружия и радиационной безопасности.

Дело в том, что атомная энергетика – как военная, так и гражданская – сейчас переживает очень тяжелый кризис. Нужно найти правильное решение, чтобы у нее «открылось второе дыхание». Однако потенциал этой отрасли энергетики еще далеко не использован – например, для решения региональных энергетических проблем.

Надо сказать, что в энергетических технологиях Россия себя очень уверено чувствует. Мы многое сделали в этой области, у нас большой технологический запас.

Мы сильно отстаем в комбинированном энергетическом цикле, то есть в использовании всех видов топлива в комплексе. В США и Европе этому направлению уделяется очень много внимания. Уже сейчас 60 процентов американских электростанций работают на комбинированном парогазовом энергетическом цикле.

Но когда мы всерьез возьмемся за это направление, думаю, достигнем больших результатов. Вообще, очень важная задача — сбалансировать развитие энергетики для того, чтобы установить правильный межотраслевой баланс. Сегодня эта отрасль находится в состоянии намного худшем, чем в советское время.

Наш институт изначально занимался далеко не только ядерной энергетикой – еще при Игоре Васильевиче Курчатове было мощное плазменное направление. Собственно, Курчатов создавал институт как диверсифицированное научное учреждение. При Анатолии Петровиче Александрове мы сфокусировались в большей степени на ядерной проблематике, а затем вновь стали заниматься широчайшим спектром исследований. Сейчас в составе Российского научного центра «Курчатовский институт» 14 институтов по базовым научным проблемам физики, химии, биологии. Это примерно 2000 ученых плюс 3000 функциональных специалистов.

Кроме того, в институте создан технопарк, в котором работает множество высокотехнологичных частных фирм. В этих компаниях — еще 5000 человек.

— А Курчатовский институт – государственное предприятие?

— Да, подчиняется напрямую премьер-министру. Здание – в федеральной собственности. А земельный участок передан нам в вечное пользование.

УПРАВЛЯЕМАЯ РЕАКЦИЯ

— Какой Вы управленец?

— Наукой вообще нельзя управлять. Надо создавать условия, чтобы она развивалась. Беда старой системы управления в Академии наук – как раз в том, что там пытались руководить наукой.

Командование наукой приводит к тому, что слишком большую роль начинают играть собственные научные амбиции управляющего, карьерные соображения. Принцип управления, который мы исповедуем, – максимальная децентрализация при максимальной ответственности автономных единиц.

Кроме того, мы отделили коммерцию от науки. И считаем, что если у человека получается что-нибудь прикладное, то пусть делает, создает свою компанию — у нас для этого и организован технопарк.

— Каков все-таки Ваш собственный управленческий стиль?

— Максимально делегирую полномочия. В институте есть независимый ученый совет, есть правление, которое состоит из директоров подразделений. И есть дирекция во главе с генеральным директором, которая обеспечивает текущее руководство.

Моя задача – создание условий для развития и внешние контакты. Обеспечение сотрудничества с «Газпромом», которое приносит центру треть доходов. Я возглавляю совместное с «Газпромом» предприятие «Росшельф».

Работа в «Росшельфе» совпадает с моими собственными научными интересами – я сейчас занимаюсь проблемами и перспективами энергетики в целом. Одно из направлений “Росшельфа” — создание генерирующих электрических возможностей прямо на газовых месторождениях. Мы думаем также о ветряной технологии, но не для производства электроэнергии — в России это не будет рентабельно — а для перекачки газа.

Мне приходится много работать в области прямых контактов с Министерством энергетики США, французским ведомством по контролю за атомной энергией. Институт активно сотрудничает с Сингапуром, Южной Кореей, Китаем. С знаменитым институтом ЦЕРН у нас несколько направлений сотрудничества. Вообще Курчатовский институт присутствует во всех крупнейших мировых исследовательских программах.

Итак, моя задача — создать внешние условия деятельности института и разработать правильную внутреннюю стратегию. Знаете, нам приходится даже безопасность территории оплачивать из собственных средств… Поэтому у меня большой фронт работ.

Каждый институт в нашем центре — сам за себя. Когда нам нужно создать новое направление, мы собираемся все вместе и коллегиально принимаем решение.

Именно так открывали направление микроэлектроники. Сейчас запускаем опытный завод – самый передовой завод России по возможностям. Там вполне самодостаточный коллектив, и я им не руковожу, а только создаю условия для работы.

СТАЛИНСКИЙ ТЕХНОПАРК

— А как строятся отношения института и Ваши лично с Академией наук? Вы ведь длительное время были вице-президентом РАН?

— Институт независим, а в академии я просто академик. Не веду там сейчас никакой бюрократической деятельности.

Но мы, конечно, взаимодействуем. Ряд институтов в рамках нашего центра — по биологической проблематике, по некоторым проблемам физики — открыты в силу потребностей академии и невозможны были бы без такого взаимодействия.

— То есть Вы сейчас в первую очередь – топ-менеджер high-tech-компании?

— Да. Параллельно у меня много других общественных обязанностей. Я, например, являюсь председателем международного совета «Организации достижения молодых» и председателем совета директоров организации «Достижения молодых России».

Это организация экономического образования школьников, которая работает в 106 странах. Сегодня мы обучаем 6,5 миллионов ребят, в том числе 1,2 миллиона в России. Ежегодно мы открываем 3000 школьных компаний по стране.

— Что такое школьные компании?

— В обычной школе открывается предприятие, ЗАО, — на 9 месяцев и оно является образовательном. Там все, как в реальной жизни. Школьные компании учатся зарабатывать деньги, участвуют в соревнованиях, в которых они могут выиграть достаточно большой денежный приз.

Но, конечно, 90 процентов моего времени занимает развитие Курчатовского института, потому что у него – большие перспективы. В нашем институте всегда была традиция – не бояться сделать практический шаг, развить этот шаг, превратить в индустрию.

Сейчас у нас несколько новых направлений, привлекаем ученых и специалистов. То есть качество интеллектуальной среды, которая существует в нашем институте, не ухудшается.

Мы сделали первый реактор в 1946 году – потом выросла целая атомная промышленность. Создали первую атомную подводную лодку, а потом строительство таких подводных лодок выросло в огромную отрасль – 200 тысяч рабочих мест в России. Поэтому то, что сегодня называется бизнес-инкубатором, технопарком, всегда было в нашем институте.

Этот потенциал Курчатовского института можно и нужно использовать для технологического прорыва нашей страны.

Беседу вели Юрий КУЗЬМИН и Александр ПОЛЯНСКИЙ