Эрнест МАЦКЯВИЧЮС: телевидение не «постарело», оно повзрослело

БОСС-стиль | Культура
Текст | Юрий КУЗЬМИН
Фото | Из архива Э. МАЦКЯВИЧЮСА

Известнейший российский тележурналист и телеведущий Эрнест Мацкявичюс — о том, какую роль в его профессиональной судьбе сыграли семья и театральные корни, карьерном пути и сути журналистской профессии, настоящем и будущем телевидения.

— Эрнест, творческая натура у вас начала проявляться уже в раннем возрасте: вы писали стихи, небольшие рассказы, сценарии для своего домашнего кукольного театра. Потом была студия пантомимы вашего отца, великого Гедрюса Мацкявичюса. В общем, полный спектр увлечений художественно одаренного ребенка. Что-то из этого пригодилось в сегодняшней жизни?

— Да, пригодилось, хотя, может быть, и не сразу.

Честно говоря, отец в мои детские и юношеские годы относился ко мне скептически. Он, человек, вся жизнь которого была служением театру, не очень задумывался о таких земных вещах, как воспитание ребенка, о нюансах, связанных с его ростом и взрослением. Я его за это ни в коей мере не осуждаю. Когда я вырос, он стал относиться ко мне вполне серьезно. Думаю, он в первую очередь хотел видеть во мне друга, а не возиться с куском пластилина, из которого нужно еще что-то лепить. Было бы у него время, он бы, наверное, постарался, но времени не было. Он считал, что мне надо «вылепиться» самому. Я, конечно, как мог, это делал: ходил на все его спектакли, жил театральной жизнью, ночуя фактически за кулисами. После спектаклей это закулисье плавно перемещалось к нам домой, на нашу кухню на Каширке, и те долгие в клубах табачного дыма и литрах чая разговоры об искусстве осели во мне навсегда.

Кроме того, я действительно занимался у папы в студии. Позже, когда я повзрослел и учился уже в десятом классе, стал популярен брейк-данс. Я заметил, что движения брейкеров очень схожи с тем, что исполняют папины актеры на сцене, и попросил его показать мне, как это делается. Он с удовольствием согласился, и вот тут уроки пантомимы, которые я брал в детстве, здорово пригодились. Я научился довольно неплохо двигаться. Брейк был очень модным и почти запрещенным в Советском Союзе танцем, и, конечно, он стал для меня средством поднятия авторитета среди сверстников, особенно среди девушек. А потом, как ни странно, это помогло мне самоутвердиться и в армии: старослужащие тоже хотели вернуться на дембель модными. Я стал их учителем и с первых же месяцев службы получил надежную «крышу».

Но это случилось позже, а в детстве я был глупым и легкомысленным. Театр был мне не особенно интересен. Среда, в которой я подрастал, — Пролетарский проспект, дворовые ценности, москворецкие с ореховскими стенка на стенку — предполагала совсем другие средства самоутверждения. И это была не пантомима…

Отец переживал по этому поводу. Ему казалось, что с сыном что-то не задалось, не того он ждал от меня. Хотя потом, когда я уже вернулся из армии, мы стали как бы знакомиться заново, я увидел, что многое изменилось. Он стал относиться ко мне иначе, почти как к равному, как к другу, с которым можно обсуждать любые вопросы.

Что же касается театральных генов, то они впервые напомнили о себе довольно рано, но потом как-то «заморозились». Я их почувствовал позже, когда попал на телевидение.

— Телеведущий — это ведь в какой-то степени актерская профессия…

— Безусловно, актерская. Значительно более актерская, чем многие журналисты о ней думают. Кстати, сейчас мы находимся в Первой Академии медиа, которую я фактически создавал, в вузе, который готовит будущих журналистов и телеведущих. И в этой подготовке мы уделяем огромное внимание актерскому мастерству, вокалу, технике речи, то есть именно тем дисциплинам и навыкам, которым не учат в университетах, которые телеведущие и тележурналисты осваивают непосредственно на рабочем месте.

— Вспомним, что прежние, еще советские дикторы приходили на телевидение, имея театральное образование. В этом ряду такие имена, как Игорь Кириллов, Виктор Балашов, Валентина Леонтьева, Нина Кондратова…

— Да, это так. Но это были именно дикторы. А мы все-таки журналисты, ведущие. Это другая профессия.

И многие популярные телеканалы допускают роковую ошибку, когда на очень серьезную позицию ведущего, например социального ток-шоу, приглашают раскрученного артиста с узнаваемым лицом. Бывают, конечно, исключения, но в подавляющем большинстве случаев ничего хорошего из этого не выходит. Объясню, почему. Журналист (а ток-шоу — это, вне всякого сомнения, журналистика) — это человек неравнодушный, человек, который учится каждый день, которому страшно интересны другие люди. Он делает все, чтобы узнать их как можно лучше, понять их, поставить диагноз, перенять их опыт, решить их проблемы, восстановить справедливость. Артисту же, как правило, интересен только один человек — он сам. Есть исключения, но они, к сожалению, редкие и лишь подтверждающие правило. Артист любит искусство в себе и себя в искусстве, другие проблемы его не особенно волнуют. Он может этот интерес сыграть, однако рано или поздно зритель поймет, что его водят за нос.

Но и без актерских качеств стать успешным журналистом, работающим в кадре, невозможно. Те люди, которым эти качества даны от природы, эмпирическим путем находят правильный образ, то состояние, в котором им надо выходить к зрителям, запоминают его и в нем живут. Те же, кто не обладает такими качествами, по натуре интроверты, в кадре не работают, они становятся редакторами, продюсерами, главными редакторами, разными начальниками (смеется).

— Знаю, что вы храните память своего отца, много занимаетесь его наследием, в частности восстановили с Владимиром Ананьевым его прекрасный спектакль «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Какова судьба этого проекта?

— Первый раз мы сделали этот спектакль четыре года назад на 70-летие со дня рождения отца. Нам помог Фонд культурных и образовательных программ «Открытое море». Председатель попечительского совета и основатель фонда Станислав Тихонов, меценат, человек широкой души, мой близкий друг, сказал тогда: «Давай это сделаем ради памяти Гедрюса». Мы нашли средства и, главное, коллектив. У Владимира Ананьева, одного из первых исполнителей роли Хоакина — сейчас он режиссер Театриума на Серпуховке Терезы Дуровой, есть артисты, с которыми он работал по тем техникам и методикам, которые использовал отец, и сегодня они, пожалуй, единственный коллектив, который понимает, что такое пластическая драма. В каком-то смысле они хранители. Хотя есть еще один пример: Павел Брюн, первый исполнитель роли Хоакина, в свое время уехал в Америку и там вместе с Ги Лалиберте создавал Cirque du Soleil, немало отцовских открытий привнес туда и всю жизнь называл Гедрюса своим главным Учителем. Так что понять сегодняшнюю пластическую драму отчасти можно, посмотрев постановки Cirque du Soleil.

Возвращаясь к «Хоакину», хочу подчеркнуть, что это не восстановленный спектакль, а новое прочтение поэмы Пабло Неруды, поэтому он неслучайно называется не «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», как раньше, а «Легенда о Хоакине».

— А книгу отца «Преодоление» вы закончили?

— Книга была написана. Она состоит из нескольких частей. В ней отец как бы препарировал собственную работу, рассказывал, как он ставил свои самые любимые спектакли: «Преодоление», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», «Времена года», «Красный конь» и другие, причем про первые два написано особенно подробно. Это бесценный учебник для будущих режиссеров, такая пластическая драма на бумаге.

Когда я взялся издавать рукопись, издатель сказал: «Театр был замечательный, и ваш отец, конечно, был великим человеком, но пластической драмы не существует уже больше 20 лет. И наши потенциальные читатели его не вспомнят. А вас каждый день по телевизору показывают. И нам важно, чтобы и ваше лицо было на обложке. Это, простите, маркетинг. Поэтому напишите что-нибудь тоже». Это был вызов. Я ничего не писал длиннее сюжета, кроме того, у меня не было таких привычных выразительных средств, как видеоряд, интонации, интершум и музыка. Только белый лист бумаги. Вернее, монитор компьютера. Я на две недели закрылся на даче и написал там свою главу — она открывает книгу. Глава получилась небольшая, потому что телевизионщики — люди, которые любую историю, биографию, судьбу, драму пытаются сжать до размера подводки к сюжету. Мы очень тщательно подбираем каждое слово и пишем убористым шрифтом (смеется). В общем, текст получился на 10 страниц, но я рассказал там всё. Писал честно, с еще кровоточащей душой, может быть, чересчур откровенно. Однако я попытался понять, кем я был для отца, а он для меня. Надеюсь, что получилось. Мама тоже написала туда свою главу.

Книгу удалось издать, и это здόрово.

— Известно, что вы хорошо играете на гитаре. Вы ведь участвовали в конкурсе «Поют журналисты» и тогда попросили помочь вам замечательного гитариста Дмитрия Мурина. Вроде бы у того выступления должно было быть продолжение…

— Продолжение было. Но вы преувеличиваете: я не настолько хорошо играю на гитаре. Правда, мой первый учитель, который, можно сказать, «ставил» мне руку, был действительно великим музыкантом. Это Александр Камиллович Фраучи, который фактически принес в Россию, тогда еще СССР, классическую гитару и сделал ее популярным инструментом. Наши семьи дружили, Фраучи часто бывал у нас, поэтому он и начал меня учить, а потом «передал» одному из своих учеников.

В «Гнездо глухаря» на тот самый конкурс «Поют журналисты Москвы» меня пригласили, когда я был уже в зрелом возрасте и написал какое-то количество песен. Тогда я понял, что, для того чтобы не ударить лицом в грязь, мне нужны аранжировщик и вторая гитара, и попросил Марию Наумовну Фраучи, вдову Александра Камилловича, найти мне кого-нибудь, кто мог бы помочь сделать аранжировку и потом вместе со мной выступить. И она предложила Диму Мурина, который был последним учеником Фраучи.

Происходило это в очень трудный для меня период: тяжело болела мама, и я понимал, что она уходит. Дима тогда бывал у нас дома, играл маме концерты Фраучи, которые она все прекрасно знала почти наизусть. И она сказала мне как-то: «Держись этого парня». Потом мамы не стало, а Дима стал моим ближайшим другом. Он великий музыкант и удивительный человек. Говорят, музыка — это язык Бога, но не каждому музыканту дано владеть этим языком. Дима — это человек, музыка которого звучит, даже когда он не играет и не поет, у которого очень светлая, музыкальная душа. И он