Олег ТАБАКОВ: хороших актеров никогда не бывает много

 Текст | Юрий КУЗЬМИН

 Фото | из архива Олега ТАБАКОВА

Блестящий актер, чье имя знают все российские, и не только российские, зрители, заботливый педагог, воспитавший несколько поколений талантливых артистов, мудрый руководитель двух известнейших и посещаемых столичных театров и замечательный режиссер, правда, весьма сдержанно оценивающий этот свой дар, — о любимой профессии, своих учениках и будущем русского театра.

— Олег Павлович, руководить двумя театрами, кафедрой мастерства актера в Школе-студии МХАТ, школой для одаренных детей при «Табакерке», играть на сцене этих двух театров и заниматься множеством других проектов — не много ли для одного человека? Как держите форму при такой-то нагрузке?

 

— Отвечу так, как говорит Сатин про Луку в четвертом акте «На дне» Горького: «Старик живет из себя». Вот и все.

У меня здоровая генетика — бабушки умерли значительно позже того возраста, в котором я даю вам это интервью, так что у меня есть надежда на еще одно интервью. Как говорил вульгарный социолог Фридрих Энгельс, «жизнь есть способ существования белковых тел». А для меня она, перефразируя формулировку Льва Николаевича Толстого, есть способ помогать людям «полюблять» жизнь.

— А кем вы видите себя в первую очередь — актером, режиссером, худруком, педагогом?

 

— Самое главное мое свойство — актерские способности, и именно это ремесло я считаю для себя первым и основным.

Режиссерских способностей у меня немного, я никогда не обольщался на этот счет. Правда, я умею научивать актеров хорошо играть. Лет 20—25 тому назад, когда у меня было много больше времени, чем сейчас, я зарабатывал большие по тем временам деньги, ставя спектакли в США, Канаде, Японии, Финляндии, Германии, Венгрии и некоторых других странах. Но это я делал для того, чтобы заработать.

Что ж касается двух театров, которыми я руковожу, то тут надо внести ясность. Маленький подвальный театр на улице Чаплыгина, дом 1а — это плод любви. Я учил молодых людей для того, чтобы самому играть с ними на сцене, и так получилось, что вместе мы создали театр.

— «Табакерка» стала своего рода продолжением педагогического процесса?

 

— Знаете, когда ты что-то делаешь для себя, то делаешь это на порядок лучше, нежели для чужого дяди. Для этого театра я выпустил пять студий, вернее семь: еще две студии были выпущены за пределами России — одна для Русского драматического театра в Риге, а другая для Русского драматического театра в Таллине. Половина моих учеников и из Риги и из Таллина перебрались в Москву, поближе к своему наставнику. Так что театр на улице Чаплыгина, дом 1а, был естественным новообразованием, причем доброкачественным и, повторю, плодом любви.

Что же касается руководства Художественным театром, то это совершенно другая история. Никакой давней сокровенной мечты руководить МХТ у меня не было. Просто случилась беда — умер Олег Николаевич Ефремов, а перед этим он тяжело болел и последние три — три с половиной года не мог заниматься всеми проблемами, которые сваливались на его голову в театре. Я отчасти знал о проблемах МХТ. Потом Михаил Ефимович Швыдкой склонил меня к сотрудничеству, а затем Валентина Ивановна Матвиенко усугубила эту ситуацию своим начальственным ресурсом, представив меня труппе Художественного театра как ее руководителя.

Когда все это произошло, у меня не было ни времени, ни пространства, чтобы обдумать ситуацию и понять, выгодно ли это для меня, и что я теряю как актер, беря на себя руководство Художественным театром. Знаете, как бывает — горит дом твой, и ты, забывая обо всем, подставляешь плечо, чтобы не обвалилась балка, или тащишь ведро с водой, чтобы загасить огонь. Так было и у меня с МХТ.

Так что к своей роли в МХТ я изначально относился как к роли кризисного менеджера.

— То есть думали, что пришли сюда ненадолго?

 

— Да нет, кризисные менеджеры, если они успешны, задерживаются на какое-то время.

— МХТ — это театр-легенда, который все знают и все любят. Но давайте смотреть правде в глаза: в тот момент, когда вы возглавили Художественный театр, он стремительно терял популярность…

 

— Он не терял популярность. Но зал действительно наполнялся примерно на 41%.

— Очень мало для такого театра.

 

— Для любого театра мало.

— С вашим появлением ситуация кардинально улучшилась: сейчас в МХТ заполняемость зала почти стопроцентная. Как это получилось? То, что в «Табакерке» всегда аншлаги, не удивительно, но это небольшой театр, а МХТ — огромный…

 

— Вы знаете, тут разницы нет. Если умеешь варить суп на две тарелки, то сварить его на пять тарелок особого труда не составит.

— И все же в театре на улице Чаплыгина работают ваши ученики, для которых вы — любимый мастер, они ловят каждое ваше слово и буквально смотрят вам в рот…

 

— А мне и в Художественном театре в рот смотрят… с удивлением. Для себя главных ролей не несет, для своей жены — тоже, с молодыми актрисами не амурничает, ну странное дело! Вот видите, вроде свойств я перечислил не так много, и не столь уж они возвышенные и сложные, но этого достаточно. Просто помнить себя надо. Как говорит Лопахин у Антона Павловича Чехова, «всякому безобразию есть свое приличие». (Смеется.)

— МХТ стал очень успешным театром — и зритель в него идет, и актеры мечтают туда попасть. И труппа у вас звездная — например, в начале 2000-х к вам пришла питерская команда: Михаил Пореченков, Константин Хабенский, Михаил Трухин…

 

— Питерские ребята были призваны под наши знамена, если мне не изменяет память, в 2002 году. Тогда эта команда была еще оперяющейся генерацией, за плечами у этих актеров были в основном популярные криминальные телефильмы, что не мешало им иметь настоящее дарование. Мужали и крепли они все-таки уже здесь.

— И все же к этому времени актеры в МХТ стали неплохо зарабатывать, и я не думаю, что Пореченков, Хабенский, Трухин, к тому времени уже известные и раскрученные актеры, пришли бы работать в театр за небольшие деньги.

 

— Ну, плохо-неплохо, а всегда лучше оперировать фактами. Сегодня средняя заработная плата в Художественном театре — 62 тыс. руб. Эта сумма сопоставима с гонораром, который получают наши коллеги в муниципальных театрах Европы, не в коммерческом прокате — театрах, расположенных, скажем, в лондонском Вест-Энде или на бульварах в Париже, а именно в муниципальных театрах, назовем их культуртрегерскими учреждениями. В каком-то смысле наши актеры получают даже чуть больше, потому что у нас еще есть 13-я зарплата и доплата на детей — ее я ввел, когда МХТ начал зарабатывать деньги, приблизительно на третьем году. Сейчас сотрудники Художественного театра, имеющие детей, получают 12 тыс. руб. на каждого ребенка. Представляете теперь, сколько зарабатывает в театре многодетный отец Михаил Пореченков?

— И при всей своей коммерческой успешности МХТ сохраняет классический репертуар…

 

— Вы человек добрый — говорите «сохраняет», а вот образованные женщины за 55 часто утверждают обратное: мол, буржуазность развратила Художественный театр, буржуазность во всем. А я смотрю на октябрьскую афишу и вижу, что у нас друг за другом идут «Лес» и «Последняя жертва» Островского, «Пиквикский клуб» Диккенса, «Крейцерова соната» Толстого, а, ну вот что-то неклассическое — «Призраки» Эдуардо Де Филиппо и Гришковец со своим «Домом», зато потом «Васса Железнова» Горького, «Чайка» Чехова, «Мастер и Маргарита» Булгакова, «Тартюф» Мольера и «Конек Горбунок», который, как теперь подозревают понимающие люди, написал Александр Сергеевич Пушкин, а не Петр Павлович Ершов. Все это, конечно, очень развращающие зрелища!

— Я до сих пор под впечатлением от спектакля «Белая гвардия», где играет питерская команда МХТ. Даже затрудняюсь сказать, что мне больше нравится — известная экранизация Владимира Павловича Басова или этот спектакль. Наверное, все-таки спектакль…

 

— Мне кажется, вы справедливы в своей оценке — не потому что я хочу хулить фильм, созданный Володей Басовым, но спектакль, по-моему, с ним несоизмерим.

— А что вы скажете о новой постановке МХТ по Булгакову — «Мастере и Маргарите», премьере этого сезона? Многие пытаются поставить этот роман, но это далеко не всем удается.

 

— Я думаю, что наш спектакль не имеет аналогов в Москве — не только по режиссерскому замыслу венгерского коллеги Яноша Саса, но и по пространственному решению, которое предложил художник Николай Симонов. Это серьезное театральное произведение, которое, безусловно, стоит увидеть.

— Сейчас много дискуссий о финансировании российских репертуарных театров. А что вы, как руководитель двух репертуарных театров, думаете об этом? Какой вариант оптимален для репертуарного театра — государственное финансирование, самоокупаемость, спонсорская поддержка?

 

— Я думаю, что русский театр, если он не научится зарабатывать деньги, будет медленно, мучительно и унизительно умирать. А кто научится зарабатывать, тот будет жить дальше. И для того чтобы зарабатывать деньги, вовсе не обязательно обнажать то, что на латыни называется gluteus — ту филейную часть, которая находится у нас ниже талии. Это во-первых.

Во-вторых, для российского бюджета, который выделяет оскорбительно мало денег на содержание культуры — меньше 1% ВВП, безнравственно содержать 600 театров по стране. 600 театров по стране — это, по саркастическому выражению Николая Ивановича Бухарина, равенство всех в нищете.

Конечно, какие-то театры на государственном финансировании должны сохраниться: театры для детей — кукольные и драматические. Должны сохраниться и музыкальные центры, оперные и балетные труппы, лучшие из тех, что у нас есть. А вот с драматическими театрами, которые составляют процентов 65—70 из этих 600 театров, надо разбираться. Заставлять людей жить на те деньги, что они получают сейчас, безнравственно.

— А как изменить ситуацию?

 

— Про мое ремесло мы с вами уже выяснили — я актер и театральный работник. Скажем еще так — собиратель. Так что вопрос «как надо?» — не ко мне. У нас есть такое учреждение, довольно своеобразное, которое называется Госдума, где созданы комитеты, в том числе и Комитет по культуре. Им и надо адресовать этот вопрос. Капитализм с нечеловеческим лицом в стране существует уже 21 год, и за все это время с культурой практически ничего не делается.

— Ваши способности организатора и коммерческая жилка стали заметны очень давно — после того как в 1970 году труппа «Современника» выбрала вас директором. Как вы, тогда просто актер театра и кино, на это согласились?

 

— Я стал директором потому, что сам так решил, а не потому, что труппа театра «Современник», став на колени, призвала меня на царство. Уход Олега Николаевича Ефремова из «Современника» во МХАТ перечеркивал лучшие 14 лет моей жизни, лучше которых никогда уже ничего не будет. И хотя Олег Николаевич звал нас всех с собою в Художественный театр, для меня это было невозможно. Это была даже не обида, а… ну, знаете, как бывает — если русского человека загнать в угол, то ух как не поздоровится. Вот так и здесь: я решил стать директором и стал.

А потом, когда я понял, что мои представления о том, что является первоочередными целями и задачами в театре «Современник», довольно резко отличаются от того, что являлось представлением моих коллег, я также сам решил не быть директором и перестал им быть. Просто, как особа мужского пола принял решение и ушел из дома, без дележа имущества.

— Как говорится, оставив квартиру, да?

 

— Ну, во всяком случае я оставил там все, что имел.

— А каким вы видите свое будущее в МХТ имени Чехова?

 

— Здесь я обязан отработать еще пять лет.

— Почему именно пять?

 

— Потому что года через два, как ни тяни и как ни ленись, должно быть достроено новое здание для Московского театра-студии под руководством Олега Табакова — на пересечении улицы Гиляровского и Садового кольца. Уже построены художественно-производственные мастерские — наша фабрика по производству декораций, которая, наверное, единственная в Москве будет выпускать театральные декорации, соответствующие самому высокому технологическому уровню. Уже два года при «Табакерке» существует школа для одаренных детей. Через несколько лет все это будет уже большим холдингом, и им надо будет заниматься очень серьезно. Ну и нельзя забывать, что я еще руковожу кафедрой мастерства актера в Школе-студии МХАТ.

— Насколько я знаю, вы очень активный завкафедрой.

 

— Да, активный и недовольный практикой.

— Скажите, а актеров сейчас в России не слишком много выпускают? Нет перепроизводства?

 

— Хороших актеров никогда не бывает много. Сегодня они в большом дефиците. Никакого перепроизводства актеров у нас нет, есть плохая селекция, неквалифицированный отбор способных людей и плохое обучение ремеслу.

Ну, вот вам пример. У меня есть друг, владелец отеля в Хорватии, у которого я часто бываю. Отдыхаю я как-то в своем номере, включаю телевизор — а в хорватских отелях довольно много российских телеканалов — и вижу, как наш актер, не будем называть его фамилии, несовершенно что-то играет. Чтобы не мучить ни себя, ни его, нажимаю другую кнопку и вижу, как этот же актер продолжает плохо играть уже на другом канале. Ладно, опять переключаю — и снова он, только уже с бакенбардами и растительностью на подбородке, но качество работы то же самое.

Все это началось больше 20 лет тому назад. Помню, когда коллекция «Союзмультфильма» была продана за границу, на эти весьма большие деньги были куплены тысячи иностранных мультипликационных фильмов второго и третьего сорта. Должен вам сказать, что я к тому времени уже довольно долго входил в привилегированную группу актеров, которая неплохо зарабатывала тем, что подходила к микрофону на улице Качалова, а еще раньше на Телеграфе, а до этого — в старом московском районе Путинки. Если вам сказать, сколько в те годы стоила моя минута озвучивания, вы не поверите — 21 рубль 50 копеек плюс 50% за мастерство.

Вообще, если уж речь зашла о деньгах, то самые большие деньги в своей жизни я заработал на радио. Когда я вместе с моими соотечественниками погорел со всеми своими накоплениями благодаря гражданину Валентину Павлову (первый и последний премьер-министр СССР. — Ред.), у меня из кармана вынули аж 140 тыс. руб. — это было, кажется, 14 «Волг», а по нынешним деньгам миллионов, наверное, 70.

Потом я еще терял деньги, но снова начинал работать и зарабатывал. Я не про обиду говорю, а про безграмотность и безответственность — люди, которые совершали подобные ошибки, должны были ответить. В том денежном мошенничестве, где только один человек потерял 140 тыс. руб., сгорели сбережения у всей страны! И никто за это не ответил.

Но давайте вернемся к истории с озвучиванием. Им в советские годы занимались блестящие актеры, это был спецотбор — достаточно упомянуть имена Ростислава Плятта, Алексея Грибова, Михаила Яншина, Олега Ефремова, Елену Понсову, Юрия Яковлева, Николая Гриценко… Но в начале 90-х озвучивать мультфильмы второго и третьего сорта позвали не нас — оказалось, что у новых людей, занимающихся озвучиванием, нет денег на то, чтобы пригласить хороших актеров и заплатить им те деньги, которых они стоят, и они взяли средних и плохих. И ничего — мультфильмы вышли на экраны.

Был такой замечательный и нежной души человек — Александр Андреевич Вокач, который несколько лет руководил драматическим театром в Твери. А поскольку Тверь — это все-таки не Москва, то к тому времени, когда он приезжал смотреть выпускников театральных вузов, лучших и самых способных уже разбирали столичные театры, а руководители театральных мастерских предлагали ему тех, кто оставался невостребованным. В ответ на это Александр Андреевич обычно спрашивал: «Скажи, ну а мяукать-то он хоть умеет?» Вот, как говорится, мяукать надо уметь, а кроме этого надо уметь делать еще много других вещей. Понимаете?

Но, если посмотреть на эту проблему с другой стороны, я не могу сказать, что талантов сейчас стало меньше. Нет.

— Как же не меньше? А где же тогда новые Грибовы, Яншины, Табаковы?

 

— Это уж вы бросьте! Если мы решим создать, как говорят американцы, dream team из драматических актеров русского театра в возрасте от 35 до 55 лет, то сделаем это без труда. И боюсь, что почти половина этой команды будут мои ученики. Ну, вот вам имена: Владимир Машков, Евгений Миронов, Сергей Безруков, Михаил Хомяков, Андрей Смоляков, Александр Мохов, Марина Зудина, Евдокия Германова, Сергей Угрюмов, Виталий Егоров. Причем в последние несколько лет я выплываю за счет саратовских ребят: Алексей Комашко, Дмитрий Куличков, Андрей Фомин — мои земляки.

— Вы ученик легендарной Натальи Иосифовны Сухостав, руководившей театральным кружком в Саратовском дворце пионеров и школьников. С выбором будущей профессии вы определились благодаря ей, или это произошло еще раньше?

 

— Вы знаете, в детстве никакого сценического зуда я не испытывал. Скажу даже больше: когда во время войны МХАТ приехал в эвакуацию в Саратов и саратовский ТЮЗ со всей своей самоотверженной провинциальной добротой закрылся, чтобы предоставить сцену для спектаклей Художественного театра, мама привела меня на спектакль «Кремлевские куранты», где я довольно быстро заснул. Разбудил меня только зычный голос Бориса Николаевича Ливанова, который играл в этой постановке матроса Рыбакова.

Во время эвакуации МХАТа я хорошо узнал его жизнь — был знаком с людьми, которые возили дрова для артистов Художественного театра, мама моя, доктор, и другие саратовские врачи собирали спирт и приносили его мхатовцам, ибо знали, что благодаря этому средству они будут играть только лучше. Я был и на других спектаклях Художественного театра, ходил в Саратовский театр драмы, видел, как играл один из титанов русской провинциальной сцены Иван Артемьевич Слонов… И все же оставался лишь влюбленным зрителем, не более.

Потом мама, чтобы оправиться после брюшного тифа, пошла служить в действующую армию — там была еда, а после тифа не встанешь, если не будешь хорошо питаться. Она работала в эвакогоспитале №4157, расположенном на соленом озере Эльтон, куда привозили на излечение воинов из-под Сталинграда. Там она меня однажды попросила: «Ты пойди к раненым, почитай им» — я знал довольно много стихов и песен. Я пришел в палату для тяжелораненых. Они лежали, а я пел: «В боевом полевом лазарете, где дежурили доктор с сестрой… На рассвете умирает от раны герой». И люди плакали. Конечно, не потому, что я хорошо исполнял эту сентиментальную народную песню, не меня они видели и слышали, а своих детишек, и плакали поэтому, и вынимали из каких-то неведомых тайников куски рафинада, пропахшего махоркой, и давали его мне, да так, что отказаться было невозможно. Это и было, наверное, моим крещением в профессии — через сострадание. Понимаете, настоящими актерами становятся люди, способные сострадать. Пушкинская формула «Над вымыслом слезами обольюсь» верна и совершенна, ничего из нынешних сентенций даже близко с ней встать не может.

А после войны мама, решившая уберечь меня от влияния улицы, привела меня в Саратовский дворец пионеров — в шахматный кружок, и там я даже сделал определенные успехи. Но однажды к нам пришла Наталья Иосифовна Сухостав, испытывавшая дефицит «штанов» в своем драматическом кружке, и сказала: «Давайте, мальчики, выручайте». «А что надо делать?» — спрашиваю я. «Иди на сцену и громко скажи: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”» Я сказал. «Да, голосок тусклый. Ну ладно, попробуем», — резюмировала Наталья Иосифовна и взяла меня в кружок. Там я задержался на целых три года.

— Затянуло?

 

— Да. Наталья Иосифовна была одарена редким талантом: видеть в нас лучшее, то, чего другие подчас не замечали. Она была из семьи левых интеллигентов — чехов, ее отец Иосиф Сухостав приехал в Страну Советов помогать строить социализм. К моменту нашего знакомства Наталья Иосифовна уже вволю настрадалась. Ее муж был расстрелян за невыполнение плана по выявлению саботажников и преступников, а она, когда-то лихо игравшая на сцене саратовского ТЮЗа Снежную королеву в сказке Шварца, была выброшена из театральной жизни и пришла работать на мизерные деньги в Дом пионеров… И воспитала для русского театра 168 актеров.

Когда Наталья Иосифовна умерла, мы, ее ученики, скинулись и без единого рубля государственных денег поставили ей памятник.

К середине девятого класса я уже точно знал, что буду поступать в театральный институт. Бабушки, провожая меня на вокзал в Москву, молились, чтобы я не поступил. Но, видимо, Господь в то время был занят.

— А почему близкие не хотели для вас актерской судьбы?

 

— Так кто же пошлет своего ребенка в артисты? Ненадежное занятие! Мама мечтала, чтобы я стал гинекологом — в то время они ух как хорошо зарабатывали. Так что мой вклад в советскую медицину заключается в том, что я не стал гинекологом. (Смеется.)

— Каким вы хотели бы видеть актера русского театра?

 

— Культурным, образованным, интеллигентным человеком.

— А зрителя?

 

— Сколько мне отпущено сил, буду споспешествовать тому, чтобы зрители были хорошими и ходили в театр. Вот посмотрите — уже 12 лет подвал на улице Чаплыгина продает 100% билетов. А в МХТ все началось с постановки Володи Машкова «Номер 13», которая сейчас уже не идет. С февраля 2002 года средняя посещаемость Московского художественного театра — 98—99%. А вот совсем свежие данные, за октябрь: за полмесяца продано 94% билетов!

— В ответ на это можно только пожелать вам долгих лет жизни!

 

— То, что отпущено, все мое будет. А там уж как Бог даст.