Андрей АНДРЕЕВ: интерес к научной работе у меня не исчез

БОСС-профессия | Боссы: золотой фонд нации
Текст | Юрий КУЗЬМИН
Фото | Александр ДАНИЛЮШИН, из архива А. А. Андреева

 Андрей Алексеевич Андреев, председатель совета директоров АО «Приборный завод «ТЕНЗОР» ( АО «ТЕНЗОР»), одной из ведущих отечественных приборостроительных компаний, — постоянный эксперт нашего журнала. В высокотехнологичный бизнес, которым он начал заниматься очень давно, Андрей Андреев пришел из научно-исследовательской среды, отдав многие годы экспериментальной физике. Была в жизни Андрея Алексеевича и общественно-организационная деятельность, не только принесшая большую социальную пользу, но и закалившая характер предпринимателя. Об этих этапах своей жизни, а также о своих академических и жизненных университетах Андрей Андреев рассказал представителю нашего журнала.

 

— Андрей Алексеевич, почему вы выбрали своей специальностью физику? И почему поехали учиться из Краснодара в Москву, ведь в Краснодаре тоже есть и тогда был хороший Кубанский университет с физическим факультетом? Правда, довольно долгое время этот вуз не имел университетского статуса…

— Да, сначала это был Краснодарский пединститут, позже он стал Кубанским университетом. Решили, что региону нужен университет.

Что касается того, откуда у меня возникло желание стать физиком, трудно сказать, но получать высшее образование я хотел только в Московском государственном университете.

И должен признать, что в детстве я был далеко не идеальным парнем. До шестого класса учился, честно говоря, не очень хорошо.

— По поведению оценка была ниже пятерки…

— Об оценке по поведению лучше не говорить (улыбается). Так получилось, что мы с сестрой Светланой росли вместе с мамой. Она рассталась с отцом, когда мне было восемь лет, а Светке — десять. И, в общем, по большей части меня воспитывала улица, ну и бабушка, потому что мама работала. Когда я закончил четвертый класс, мама мне сказала: «Андрейчик, ты стал совсем большим, я тебе доверяю». Эти слова врезались мне в душу. Запомнил их на всю жизнь. Решил, что нужно серьезнее относиться к учебе. А в шестом классе начался новый предмет — физика. Решил с самого начала: «Это хорошо, тут нет пробелов в знаниях и дальше быть не должно!» Это с одной стороны. А с другой, мой друг и одноклассник Никита Маслов увлекся научной фантастикой. Память у него была великолепная — он мог прочитать страницу в книге, а потом ее процитировать слово в слово. Он увлек и меня этой фантастикой. Мы читали Айзека Азимова, Рэя Брэдбери, Александра Беляева, чуть позже — братьев Стругацких. Очень нравились темы, связанные с пространством и временем, с тем, что происходит с ними при движении со скоростью, близкой к скорости света. В общем, все это стало интересно.

И уже в шестом классе я решил, что буду учиться в Московском университете. Потом я выиграл в Краснодаре олимпиады по физике, по математике. Тогда произошла история, которая мне тоже запомнилась на всю жизнь: мы играли в футбол в школьном дворе, и я разбил окно в кабинете биологии. Это было в пятницу или в субботу, а в понедельник меня вызывают к завучу Аде Александровне. Иду и думаю, кто же меня сдал… Захожу в кабинет, а завуч смотрит на меня и говорит: «Андрей, я тебя поздравляю». Я: «Вы с ума сошли?» Ада Александровна: «Думай, что говоришь!» «С чем вы меня поздравляете?» — спрашиваю. «Ты выиграл олимпиаду по физике!» У меня тогда здорово отлегло (смеется).

— Но в московский вуз вы все же сразу после окончания школы не поступили…

— Да, так получилось, что в старших классах я увлекся гандболом. К нам тогда в школу пришел Валентин Михайлович Шиян. Он к тому времени закончил играть (а напомню, Шиян был бронзовым призером первенства СССР) и решил заняться тренерской деятельностью. Ходил по школам и приглашал мальчишек к себе. В том числе пригласил нескольких человек из нашей школы: Виталия Скибицкого, Владимира Фролова, Владимира Репьева и меня. Позже Владимир Репьев стал серебряным призером Олимпийских игр в Москве в 1980 году. Владимира Фролова, очень талантливого игрока, замучили травмы, и он вынужден был оставить спорт. А Виталий Скибицкий и я решили сконцентрироваться на учебе. Виталий сейчас доктор медицинских наук, профессор. Да и вообще весь наш выпуск 1972 года 36-й средней школы Краснодара был весьма неординарен: врачи, ученые, преподаватели, дипломаты. Еще один наш однокашник Георгий Мурадов был послом России на Кипре, а сейчас Постоянный представитель Республики Крым при президенте России, вице-премьер Правительства Крыма.

Итак, в 1972 году (год, напомню, нашего выпуска) состоялась Спартакиада школьников Советского Союза в Киеве. И, чтобы ее участники могли поступить в вузы, ее устроили в июле, ведь в большинстве советских вузов вступительные экзамены были в августе. В то же время в ряде вузов — МИФИ, московском Физтехе (МФТИ. — Ред.), МГУ — экзамены назначались в июле. Я до самого конца не мог определиться, что мне делать, и тренировался до последнего. В конечном итоге я вместо Киева поехал поступать в Москву, в результате подвел и команду, и тренера, ведь они во мне нуждались.

И в МГУ я не поступил: режим двухразовых ежедневных тренировок плохо сочетался с подготовкой к выпускным экзаменам и поступлению в университет. В общем, я там не добрал одного балла, вернулся в Краснодар, подал документы на физический факультет Кубанского государственного университета, продолжил заниматься гандболом.

Надо сказать, что в то время в Кубанском университете была своя сильная команда. Поэтому Валентин Михайлович Шиян предлагал мне поступать в Краснодарский политехнический институт, чтобы у меня не было обязательств играть за университетскую команду. И опять я его не послушал! Все-таки поступил на физический факультет университета. А Шиян приступил к созданию своей новой команды из бывших школьников.

Проучился три года в Краснодаре, но желание учиться в Московском университете меня не оставляло.

— И в итоге вы оказались в другом московском вузе — МИФИ. Как так вышло?

— В те годы МИФИ открыл у себя Высшую школу физиков. Преподаватели МИФИ ездили по регионам Советского Союза, отбирали способных ребят и приглашали их в эту школу.

О Высшей школе физиков я узнал, когда учился на втором курсе Кубанского университета: они приезжали в соседний Ростов-на-Дону, набирали способных студентов из местного университета. В первый раз, после второго курса, я не стал пробовать там свои силы — из-за продолжавшихся метаний между спортом и учебой. Правда, в какой-то момент, когда меня не взяли на тур первенства Союза в Москву, я понял, что у тренера на мой счет сомнения: вдруг я в какой-то момент опять их подведу и уеду. В то же время мои преподаватели в Кубанском университете говорили: «Подожди, в следующем году представители МИФИ приедут уже в наш вуз и проведут отбор из Краснодара». Однако этого не случилось — они поехали в Ставрополь.

Вот тогда, после третьего курса я снова приехал в Москву и пришел на физфак МГУ. А там мне сказали, что перевод в МГУ не предусмотрен, мол, надо поступать заново. Три года мне терять не хотелось. А в МИФИ меня с потерей года, но взяли. Причем после собеседования в Высшей школе физиков мне предложили учиться прямо на факультете экспериментальной и теоретической физики самого МИФИ, а не в Высшей школе физиков. Так я оказался в МИФИ, который в 1979 году и окончил.

Два моих друга, Никита Маслов и Геннадий Борисов, через год после моего переезда в Москву оказались в Высшей школе физиков. И это было здорово! Ведь первый год учебы я снимал в Москве комнату, а через год, когда друзья перебрались в столицу, мы сняли трехкомнатную квартиру на троих, выходило дешевле и веселее. Учился я с удовольствием, был отличником, и тут материальный фактор играл роль: отличники получали повышенную стипендию. Для меня это было серьезно, потому что с материальным обеспечением дела обстояли неважно. А через год учебы я стал ленинским стипендиатом, что, надо сказать, явилось существенным подспорьем.

— Сейчас физика остается для вас тем, чем была в прежние времена. Спели бы сегодня те же слова из вашей вузовской «МИФИческой застольной»: «За старика Эйнштейна, за Герлаха и Штерна, за плазму, чтоб устойчивой была…»?

— Насчет песен — я человек немузыкальный (улыбается). Что же касается физики… то да, конечно, остается.

Я вообще по жизни довольно любознателен. Поэтому в институтские годы мне была интересна и Москва, особенно театральная Москва. И помимо учебы я был сильно увлечен театральной жизнью столицы. Мы следили за тем, что шло в театрах, организовывали коллективные походы на самые интересные постановки: в «Современник», Театр на Таганке…

Случилась и такая история: еще в Краснодаре, где я тоже был отличником, мне предложили вступить в партию. Я пришел к отцу посоветоваться, а он мне и говорит: «Ничем тебе помочь не могу». Я в ответ: «Мне помогать не надо, мне предложили вступить в партию. Что делать?» Он: «Раз предложили, вступай». В результате, когда я, будучи кандидатом в члены КПСС, начал учиться в МИФИ, мой приятель Александр Чепурной где-то после первого семестра предложил мою кандидатуру в состав бюро ВЛКСМ факультета экспериментальной и теоретической физики, а через год меня избрали секретарем бюро ВЛКСМ факультета.

Комсомол дал опыт организаторской работы и оказался эффективным инструментом для создания Клуба любителей театра МИФИ. Мы организовали приглашение в МИФИ Андрея Тарковского. Он приехал со своим фильмом «Зеркало». Приезжали к нам и актеры Театра на Таганке: Вениамин Смехов, Валерий Золотухин… Барды Сергей и Татьяна Никитины и многие другие. И Владимир Высоцкий обещал посетить нас осенью 1980 года, но, к несчастью, 25 июля того же года его не стало.

Кроме того, конечно, надо было зарабатывать на жизнь. А тогда существовали студенческие стройотряды…

— Я тоже в институтские годы четыре раза выезжал со стройотрядами. Работа в них была хорошим материальным подспорьем для студентов.

— Это помогало: поехать и заработать, чтобы был некий материальный запас на учебный год.

Первый год я поехал в стройотряд бойцом, второй год — мастером, а на третий год уже стал командиром. И в этом статусе я столкнулся с неприятной ситуацией: республиканский штаб студенческих строительных отрядов пригласил командиров отрядов и предложил скинуться — у них имелись некие проблемы, которые им надо было решать. Я в этом участвовать отказался, сказал, что ребята заработали деньги, они им нужны, и я ни у кого ничего собирать не буду. Меня оставили в покое, наверное, потому, что я уже был секретарем бюро ВЛСКМ факультета. Но потом на комсомольской конференции МИФИ, в которой принимали участие представители Московского горкома партии и Московского горкома ВЛКСМ, я выступил с эмоциональной речью о том, что с таким явлением, как сбор средств с бойцов стройотрядов, пора заканчивать, что это в корне неправильно. И был удивлен реакцией нашего ректора Виктора Михайловича Колобашкина. Он взял слово и заявил что-то в таком духе: «Неизвестно, кто это такой выступает, непонятно что говорит!» Я снова поднялся на трибуну и сказал: «Виктор Михайлович, хочу довести до сведения вас и участников конференции, что зовут меня Андреев Андрей Алексеевич, я являюсь студентом-дипломником факультета экспериментальной и теоретической физики, ленинским стипендиатом, секретарем бюро ВЛКСМ факультета. Три раза я ездил в стройотряды и хорошо знаю, о чем говорю».

— Я так понимаю, что на этом ваша комсомольская карьера закончилась.

— Не только комсомольская. В тот момент я, как и заявлял тогда с трибуны, был студентом-дипломником. И после того выступления у меня не осталось никаких шансов поступить в аспирантуру МИФИ. Поэтому, окончив МИФИ, я пошел инженером в Физический институт АН СССР (ФИАН, ныне — Физический институт имени П.Н. Лебедева РАН. — Ред.).

Слева направо: член совета директоров АО «ТЕНЗОР» С.А. Сурин, генеральный директор АО «ТЕНЗОР» В.А. Голубев, член совета директоров АО «ТЕНЗОР» генерал армии А.И. Николаев, председатель совета директоров АО «ТЕНЗОР» А.А. Андреев, член совета директоров АО «ТЕНЗОР» А.И. Чепурной, директор по экономике и финансам АО «ТЕНЗОР» В.Н. Балакшин, член совета директоров АО «ТЕНЗОР» А.А. Рац

— А в аспирантуре вы в итоге оказались на столь желанном вами физфаке МГУ…

— Так получилось, что свою дипломную работу в МИФИ я делал в двух лабораториях.

В МИФИ я учился на кафедре физики твердого тела, специализация — «Физика сверхпроводимости». Там передо мной поставили задачу получения сверхпроводящих тонких пленок. А на кафедре электроники физфака МГУ как раз занимались вопросами, связанными с катодным распылением для получения тонких пленок. Отцом моей жены был профессор, доктор физико-математических наук Евгений Евгеньевич Ловецкий. Его друг и друг семьи известный физик Анри Амвросиевич Рухадзе одновременно возглавлял лабораторию в ФИАНе и был профессором на кафедре электроники физфака МГУ. Я спросил у Анри Амвросиевича, где можно получить консультацию по вопросу изготовления тонких металлических пленок, и Рухадзе привел меня на кафедру электроники МГУ. Там я познакомился с Верой Евгеньевной Юрасовой, заведующей лабораторией кафедры. Она, в свою очередь, познакомила меня с Владимиром Савельевичем Чернышом. Все отнеслись ко мне очень доброжелательно и дали возможность напылять пленки в лаборатории кафедры электроники МГУ. А исследовал переходы этих пленок в сверхпроводящее состояние я уже в МИФИ.

После защиты дипломной работы Анри Амвросиевич пригласил меня в ФИАН. Правда, работа в составе большого коллектива меня не слишком увлекала, мне больше нравилась индивидуальная, самостоятельная работа. Физический институт имени П.Н. Лебедева, безусловно, легендарное научное заведение, но меня не переставал манить физический факультет МГУ. И так случилось, что вскоре мне предложили индивидуальную работу именно на физфаке МГУ, пригласив при этом и в аспирантуру. После года работы в ФИАНе я в 1980 году поступил в аспирантуру физического факультета МГУ, в 1983 году окончил ее, а в 1984-м защитился. В 1984 году я стал сотрудником НИИ ядерной физики МГУ и проработал там много лет, продолжая сотрудничать с кафедрой электроники физфака МГУ.

А в 1991 году я стал стажером Физической лаборатории II Института Эрстеда Копенгагенского университета.

— В то время это было нечто невиданное…

— Да нет, это обыкновенная практика. В рамках межправительственного соглашения молодые научные сотрудники в порядке обмена между университетами могли работать во многих научных центрах мира. Поехать на стажировку в Копенгаген мне предложил мой «микрошеф» Владимир Савельевич Черныш (он непосредственно руководил моей аспирантской работой), который сам перед этим в течение года работал в той лаборатории и завязал там научные контакты.

Любопытно, что за год до того я получил свое первое предложение поехать на работу за границу — в научно-исследовательский институт в Амстердаме. Тогда я прошел собеседование в иностранном отделе МГУ, собеседование в Министерстве высшего и среднего специального образования СССР, а потом все заглохло. Загранпаспорт по этой линии мне никто не оформил, хотя приглашающая сторона меня очень ждала. Мне даже уже сняли квартиру, но пришлось отправить в Амстердам письмо, что у меня нет возможности приехать.

Помню, меня перед Копенгагеном спрашивали: почему, мол, молодого парня приглашают на работу в иностранный университет? Я отвечал: «Наверное, потому, что те работы, которые мы делаем, вызвали интерес, там занимаются аналогичной тематикой, и им хочется продолжить совместную работу». Такое бывает.

— В Копенгагене вы занимались примерно тем же, чем в Москве?

— Да. Сначала был стажером, постепенно сработался с ребятами, и по истечении срока стажировки мне предложили продолжить работу в качестве приглашенного научного сотрудника.

— Вы работали в легендарном научном центре, где, наверное, до сих пор ощущается дух Нильса Бора.

— Да, я работал в Институте Эрстеда Копенгагенского университета, а в городе Орхус мне довелось поработать с внуком Нильса Бора. Он мне помог освоить работу на ускорителе элементарных частиц.

— Что вам дала работа в датском институте? И что вы им дали?

— Ну, раз мне там предложили стать приглашенным научным сотрудником, значит, наша совместная работа вызвала интерес.

Что мне дало это сотрудничество? Я увидел систему организации научной работы в европейской стране. Если у нас молодой ученый, по сути, чернорабочий, делает все сам, то там я действительно почувствовал себя только научным сотрудником. Система технической поддержки исследовательских процессов там работает очень хорошо. Скажем, ты заказываешь кристалл с выведенной на поверхность гранью 1-1-1, и тебе через пару дней приносят такой кристалл, заказываешь кристалл с другими гранями — через несколько дней тебе приносят и его. В России ты все это должен делать сам.

— Зато при таком подходе из российского научного работника получается мастер на все руки.

— Да, это так. Но в то же время ты слишком много времени теряешь на решение вопросов, связанных с технической подготовкой эксперимента. А там ты все время можешь посвятить непосредственно экспериментальной работе. Поэтому эффективность труда научного работника на Западе выше.

Вот у меня первые два года на физфаке МГУ ушли только на создание экспериментальной установки. И лишь последний год аспирантуры я смог посвятить получению результатов. Если же сотрудник с такими задачами приходит в университет Копенгагена, ему нет необходимости терять время на создание установки, а если ему нужна новая установка — он занимается исключительно ее разработкой, но никак не изготовлением. А я в Москве занимался и разработкой, и изготовлением. Хотя такой опыт, не спорю, полезен. Однако здесь ты и техник, и технолог, и инженер, а там ты только научный сотрудник, что все-таки плюс.

Кстати, интерес к научной работе у меня не исчез. У нас есть лаборатория, созданная АО «Приборный завод «ТЕНЗОР» совместно с физфаком МГУ и НИИЯФ МГУ. Заведует ею тот самый Владимир Савельевич Черныш. Ныне он профессор, доктор физико-математических наук, также он возглавляет кафедру физической электроники МГУ. Так вот, в нашей лаборатории сейчас создается ускоритель кластерных ионов, причем Владимиру Савельевичу приходится заниматься всей технической работой, связанной с его созданием, то есть все это никуда не ушло.

— Во время вашей работы в Дании у нас происходили серьезные политические перемены.

— Да, в 1991 году я попал в ситуацию, связанную с ключевыми событиями в России. Помню, что, когда приехал в Москву летом 1991 года, директор НИИ ядерной физики Игорь Борисович Теплов, увидев меня, спросил с удивлением: «Что ты здесь делаешь?» «Ну как, в отпуск приехал», — отвечаю. «А ты знаешь, что ты теперь не уедешь?» — «Почему это не уеду? У меня паспорт есть, виза есть, приглашение есть», — удивился я. Так и получилось: в сентябре 1991-го я совершенно спокойно вылетел в Копенгаген, причем вместе с семьей.

И спокойно продолжил там работать. Проработал еще год, а дальше нужно было решать: оставаться постоянным сотрудником или возвращаться в Россию. И я для себя принял решение, что надо возвращаться в Россию.

— Тем более что тут у вас оставалась нерешенной задача по строительству молодежного жилищного комплекса. Вы же подключились к этому новому социально-экономическому движению еще в конце 1980-х…

— Да. Все началось в 1985 году. Я был в командировке в Черноголовке и, пока ждал оформления пропуска, в фойе увидел статью в газете о том, что в Москве, как и в Свердловске, начинает развиваться движение молодежных жилищных комплексов.

А мы жили тогда с родителями жены в большой квартире на Малой Бронной. Встать на очередь, чтобы получить квартиру, у нас шансов не было, жить с родителями постоянно тоже не хотелось. У них еще была младшая дочь, и у нас тоже родилась дочь, и, конечно, надо было думать о том, чтобы иметь собственную крышу над головой. На кооператив тогда было заработать довольно сложно, а вот идея МЖК — строительство дома руками тех, кто в нем будет жить, — мне пришлась по душе.

— Что-то вроде наследия стройотрядовского движения?

— Да, именно так. И вот я с той идеей пришел к Максиму Сотникову, секретарю комитета комсомола МГУ. Мы с ним были знакомы, он работал в соседней лаборатории. Говорю ему: «Давай организуем в университете МЖК». Он: «Ты что! Кто из МГУ уйдет на стройку?» Собственно, на этом наш разговор и закончился.

А спустя некоторое время Борис Ельцин, который тогда был секретарем Московского горкома партии, приехал с визитом в МГУ. Ректором университета в тот период был академик Логунов. На этой встрече, как положено, присутствовал профессорско-преподавательский состав, секретари парткома и комитета комсомола, а также председатель профкома Иван Иванович Мельников, который сейчас первый заместитель председателя Госдумы от КПРФ. И тут Ельцин спрашивает у Логунова: «Как у вас тут с МЖК?» Ректор переадресует вопрос к секретарю парткома, тот смотрит на Максима Сотникова. А Максим, недолго думая, заявляет: «Да, есть у нас! И штаб МЖК есть, и начальник штаба есть».

После совещания Сотников пришел ко мне и сказал: «Ты хотел МЖК, вот и получай!» Через какое-то время на очередной комсомольской конференции МГУ меня избрали в состав комитета комсомола университета, потом в состав Ленинского райкома ВЛКСМ. Первым секретарем райкома тогда был Николай Вахрушин, а вторым — Сергей Старостин. К тому времени я уже был председателем штаба МЖК Московского университета, заместителем председателя штаба МЖК Ленинского района, членом Московского городского комитета МЖК.

Дело было конкретное, живое, поэтому многие ребята в МГУ захотели принять участие в этом движении.

— И как, построили жилье?

— Это была целая эпопея. Мы тогда столкнулись с массой трудностей. Начиная с того, что, как оказалось, новое строительство можно было вести только за счет централизованных капитальных вложений, а у МГУ их не было. Так возникла идея строить жилье на основе капитального ремонта и реконструкции. На капремонт у университета деньги имелись.

Через городской штаб МЖК мы вышли на исполком Моссовета, и там выпустили постановление о том, что теперь в Москве МЖК могут действовать как на основе нового строительства, так и на основе реконструкции.

После выхода этого постановления райисполкомам поручили подобрать и предоставить адреса для работы МЖК на основе реконструкции. Я пришел к заместителю председателя исполкома Ленинского райсовета Татьяне Григорьевне Малютиной, очень опытному управленцу, и она мне сказала: «Хочешь МЖК? Получай четыре дома на углу Садового кольца и Пречистенки (тогда Кропоткинской улицы)».

— Там, где сейчас находится ваш офис?

— Да. Вот все эти четыре дома, которые вы сегодня видите, отдали МЖК.

Кропоткинская улица (Пречистенка) в 1988 году. Работы по реконструкции и ремонту четырех зданий МЖК Московского университета еще не начались

— Круто у вас вышло — в самом центре Москвы дома получили!

— В центре-то в центре, да никто эти дома не брал на реконструкцию. К третьему и четвертому подъезду подъехать было невозможно, между ними находился подвал, кровля которого обрушилась, а с другой стороны, практически вплотную к домам, стоит Институт судебной психиатрии имени Сербского. Разбирать внутренние конструкции домов нужно было вручную. Как говорится: «Нате вам боже, что нам негоже».

Ну а мы взялись, и это оказалось правильным решением. Дома, которые стоят не во дворе, а на самой Пречистенке, сначала были жилыми, потом их перевели в нежилой фонд. Посадили сюда две организации, которые выселили из некоего здания. Здание, которое они занимали, снесли и на этом месте построили жилые дома для сотрудников ЦК КПСС. Строения 1, 2 дома 40/2 на углу Садового кольца и Пречистенки исполком своим решением вернул в жилой фонд и передал их в состав МЖК.

— Под реконструкцию.

— Да. Мы провели тогда соцсоревнование за право быть жителем МЖК — в самом Московском университете, а также среди предприятий Ленинского района Москвы, а там были НПО «Каучук», завод «Союз», банк ВТБ (тогда «Внешторгбанк»). Правда, потом банк вышел из этого проекта и присоединился к МЖК на основе нового строительства.

Предприятия-участники скинулись, кто сколько смог, и перечислили средства на создание фонда для строительства. Получилось так, что эти деньги быстро закончились, потому что экономическая ситуация изменилась. Перед нами встала задача зарабатывать деньги самим. Тогда мы как бы разбились на две группы. Мы, ребята из МГУ, создали кооператив «Наука», который должен был сам зарабатывать деньги. А люди с завода «Союз» и НПО «Каучук» занялись стройкой.

По правилам нам предстояло строить квартиры и для себя, и для города. На улице Усачева были два дома под реконструкцию, и наши товарищи работали на этой стройке, чтобы город мог получить жилье, построенное участниками движения МЖК. Мы, как я уже сказал, организовали кооператив «Наука», стали зарабатывать и при этом начали вручную разбирать те самые дома, а заработанные кооперативом деньги вкладывать в их реконструкцию.

Позже мы познакомились с ребятами из компании «Стиплер». Они тоже были из МГУ и захотели стать участниками движения МЖК. Так мы объединили свои усилия. Сотрудничество оказалось эффективным, и появились деньги на завершение строительства. Мы достроили четвертое строение на нашей территории, строили, пока позволяла высота строительного крана, и получилось на пару этажей выше, чем по первоначальному проекту. Но в процессе строительства нам удалось согласовать откорректированный проект многоэтажности дома.

Пречистенка в 2008 году, после реконструкции

— Однако история, насколько я знаю, на этом не закончилась.

— Не закончилась. Однажды Юрий Михайлович Лужков, проезжая по Садовому кольцу, увидел — что-то там торчит. «Это что за безобразие?» — возмутился Лужков. После чего меня вызвали на ковер.

С Лужковым мы к тому времени были знакомы. Поводом послужило то, что угловые дома на нашем участке, как я уже говорил, передали обратно в жилой фонд, но в них оставались организации: МНУЦ — Московский научно-учебный центр и МНИЦ — Московский научно-исследовательский центр, и они никак не хотели отсюда уезжать. Заместителем директора МНУЦа был известный тогда Александр Венгеровский. Пошла борьба. Пользуясь своими возможностями, Венгеровский организовал выпуск распоряжения Росимущества, постановляющего, что первое и второе строения дома 40 теперь федеральная собственность. В то время префектом Центрального округа Москвы был Александр Ильич Музыкантский. Я пришел к нему и сказал: «Давайте бороться. Будем возвращать дома в собственность Москвы».

Тогда еще не существовало разграничения между федеральной и муниципальной собственностью, перечень таких разграничений только формировался. Я предложил оформить аренду земли под зданиями МЖК, и мы оформили аренду на 49 лет. В результате получилось так, что земля — у МЖК, а здания по распоряжению Росимущества находятся в хозяйственном ведении у МНУЦ и МНИЦ. Однако до этого вышло распоряжение Ленинского исполкома о передаче этих зданий нам на баланс, а я никак не мог оформить акт приемки-передачи, поскольку председатель жилищно-эксплуатационной конторы № 2, несмотря на то что у нас на руках было распоряжение исполкома, не подписывала эти акты.

Но 19 августа 1991 года начался путч, а 22 августа я подписал эти акты приемки-передачи домов на баланс МЖК у заместителя председателя ЖЭКа № 2 (председатель в то время была в отпуске). И мы получили здания себе на баланс. Возникла правовая коллизия: дома на балансе нашей организации — МЖК, земля у нас в аренде, а по распоряжению Росимущества это считается федеральной собственностью. Дальше пошел судебный процесс, и мы судились на протяжении многих лет. Боролись друг с другом за право владения этими зданиями.

В итоге дело дошло до совещания у Лужкова. Юрий Михайлович — во главе стола, Музыкантский и я рядом друг с другом — по одну сторону стола, руководители тех организаций — по другую. Каждый излагает свои версии. Те говорят, что им некуда переезжать, и они заняты государственным делом — обучают специалистов, у них идут работы. Но мы провели, так сказать, разведку и выяснили, что и у той, и у другой организации есть еще здания: у одной — в Электрическом переулке, а у другой — на проспекте Андропова. Я заявляю: «Они вводят в заблуждение — у них есть еще здания, которые они могут использовать». Лужков выслушал, спрашивает у Музыкантского: «Это так?» Он: «Так». И Юрий Михайлович говорит: «Будет МЖК», и тем самым поставил точку. Лужков дал поручение правовому управлению мэрии Москвы совместно с МЖК выступить на судебном процессе по возвращению этих зданий в собственность города и, соответственно, созданию МЖК на основе реконструкции объектов.

Пречистенка сегодня

И даже после этого нам пришлось дойти до Высшего арбитражного суда, и еще долго у нас шел юридический спор, который все-таки в конце концов завершился в пользу МЖК, и мы начали работы по реконструкции. На первых этажах там были магазины, пельменная. Они все выехали, и появилась возможность вести работы по укреплению фундамента на нижних этажах.

— А чем закончилась ваша вторая встреча с московским мэром?

— Тогда Лужков вызвал нас на ковер и спросил: «Что за безобразие, кто дал на это согласие?» А, как я уже говорил, к тому моменту мы успели согласовать откорректированный проект в Москомархитектуре, и у нас имелись соответствующие документы. «А давайте мы тогда поднимем так же первое и второе строения», — предложил я. Ведь с правой стороны здание было надстроено и выше нашего на два этажа. И это, честно говоря, смотрелось неэстетично. «Ну, ты наглый», — ответил Лужков (смеется). «Давайте так сделаем, это же нормально», — продолжил настаивать я. И Юрий Михайлович согласился. Все-таки там Пречистенские ворота, заповедная зона. В общем, было принято решение увеличить этажность этих строений, выровнять Пречистенские ворота. Так мы в конечном итоге улучшили архитектурный облик Пречистенских ворот и довели работы до конца.

— В квартиры-то въехали?

— Да. Закончили въезд в 2002 году. Все это длилось от идеи, возникшей в 1986-м, до завершения 15 с лишним лет. В 1996-м мы закончили третье и четвертое строения, и только через пять лет после этого — первое и второе, поскольку не имели физической возможности вести работы. Более того, мы сделали работы в подвале, на первом этаже, внутри соорудили железобетонные конструкции, с тем чтобы внешние стены остались неизменными, а внутри все изменить. Потом к нам приходила комиссия, задавала вопрос: «Почему такой долгострой?» Мы им объясняли, что вот это мы сделали, так как у нас есть доступ, а начиная от первого этажа, мы ничего сделать не можем, потому что там сидят люди, мы не в силах заставить их съехать. И после этого на основании решения о переводе этих зданий в жилой фонд Москва включила свой ресурс и все-таки заставила этих директоров выехать. А у нас наконец появилась возможность завершить работы.

— Квартирный вопрос благополучно разрешился…

— Да. И должен сказать, что квартирный вопрос не только портит, но и объединяет людей.

Я расскажу еще об одном событии, связанном со всей этой историей. Если вы выглянете в окно из нашего офиса, вы увидите, что банк «Сосьетe Женераль Восток» находится в нашем здании на углу Пречистенки. А вот с чего все началось. Шел 1996 год. В Москву приехал Серафим Ребиндер, француз, живший в Женеве, корни которого идут из Российской империи.

Его отец Александр Ребиндер эмигрировал после революции во Францию, был настоятелем русской церкви в Биаррице. У него было 11 детей, и Серафим один из них. Он окончил Высшую коммерческую школу в Париже и стал банкиром. Работал директором в банке Societe Generale в Дижоне. Когда Societe Generale решил открыть банк в России, он приехал сюда генеральным директором компании «Сосьетe Женераль Восток». У него была семья, трое дочерей. И он искал квартиру в Москве, где они могли бы поселиться.

Мы в то время заканчивали здесь работы, и кто-то из риелторов показал господину Ребиндеру квартиру в нашем доме. Она ему понравилась, и мы договорились, что он будет ее арендовать, а в качестве оплаты банк компенсирует ремонт этой квартиры. В квартире сделали ремонт, семья Ребиндер начала в ней жить. А мы, соответственно, первые пять лет не получали арендную плату.

Что же касается офиса «Сосьетe Женераль Восток», то он появился тут после окончания наших работ по реконструкции первого строения: угловая часть здания — нежилая, и мы предложили ее банку под офис.

И вот уже 24 года, как завод «ТЕНЗОР» — клиент банка «Сосьетe Женераль Восток». «ТЕНЗОР» стал первым российским предприятием среднего уровня, которое открыло счет в банке «Сосьетe Женераль Восток» и стало в нем обслуживаться. Так решение вопросов, связанных с жильем, привело к неким связям, которые помогли в развитии бизнес-отношений (улыбается).Б


АНДРЕЕВ Андрей Алексеевич, председатель совета директоров АО «Приборный завод «ТЕНЗОР».

Родился 31 марта 1955 года в Краснодаре. В 1979 году с отличием окончил МИФИ по специальности «Физика твердого тела». С 1979 по 1980 год работал инженером в Физическом институте имени П.Н. Лебедева Академии наук СССР. С 1980 по 1983 год учился в аспирантуре физического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова. В 1984 году защитил кандидатскую диссертацию по специальности «Физическая электроника» с присуждением ученой степени кандидата физико-математических наук. С 1984 по 1994 год работал научным сотрудником НИИ ядерной физики МГУ. С 1987 по 1998 год — председатель совета добровольного общества по созданию и развитию молодежного жилищного комплекса «Искра» Ленинского района г. Москвы.

С 1991 по 1992 год стажировался и работал научным сотрудником в Физической лаборатории II Института Эрстеда Копенгагенского университета. Автор 16 научных работ в области физики твердого тела и физической электроники. С 1994 по 1996 год — вице-президент совместного российско-германского предприятия «Стиплер». В апреле 1995 года избран членом совета директоров АО «Приборный завод «ТЕНЗОР». С апреля 1998 по май 2010 года — председатель совета директоров

АО «Приборный завод «ТЕНЗОР», с мая 2010 года — генеральный директор АО «Приборный завод «ТЕНЗОР». С июня 2011 года — снова председатель совета директоров АО «Приборный завод «ТЕНЗОР».

Награжден знаком отличия «За заслуги перед Московской областью» (2003 год), медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени (2007 год), благодарностью генерального директора Госкорпорации «Росатом» (2008 год), нагрудным знаком отличия «Академик И.В. Курчатов» IV степени (2010 год), знаком отличия «За вклад в развитие атомной отрасли» II степени (2013 год), юбилейной медалью «70 лет атомной отрасли» (2015 год), знаком отличия в труде «Ветеран атомной энергетики и промышленности» (2015 год), знаком отличия «За вклад в развитие атомной отрасли» I степени (2018 год), нагрудным знаком отличия «Е.П. Славский» (ведомственный орден Госкорпорации «Росатом»).

Женат. Супруга — Анастасия Царева. У Андрея Андреева пятеро детей: дочь Анна и сын Евгений в браке с Татьяной Андреевой и Александр, Ирина и Максим — в браке с Анастасией Царевой.

31 марта Андрей Алексеевич АНДРЕЕВ отмечает 65-летие.

Уважаемый Андрей Алексеевич, коллектив редакции журнала «БОСС» поздравляет Вас от всего сердца! Желаем Вам доброго здоровья, благополучия, вдохновения для смелых идей и обязательно их успешного воплощения! Пусть рядом всегда будут верные и надежные сподвижники! А семья дарит гармонию и любовь!