Босс №01 2015 г.

Злата ЧОЧИЕВА: музыкант — существо интернациональное

84Рубрика | Культура

Текст | Анна СУМИНА

Фото | Из личного архива З. Чочиевой

Злата Чочиева — молодая российская пианистка, ученица Михаила Плетнева, Павла Нерсесьяна и Жака Рувье. Она — самый молодой музыкант, получивший звание заслуженной артистки Республики Северная Осетия — Алания.

Синтезируя различные национальные пианистические школы, Злата воистину завораживает слушателя своей искренностью, спокойствием и в то же время эмоциональной насыщенностью исполнения, выдержкой и одновременно открытостью.

— Злата, вы впервые стали лауреатом конкурса в восемь лет. Что это был за конкурс? Расскажите о нем.

— Это был конкурс на лучшее исполнение концерта с оркестром. Я участвовала в младшей категории. На момент первого тура мне было даже семь лет, к финалу исполнилось восемь. Я играла 17-й фортепианный концерт Моцарта. Это для меня первый важный этап. Моцарт всегда занимал особое место в моей жизни.

— У вас есть эта сквозная линия — Моцарт, Рахманинов…

— И Шопен. Недавно вышел мой новый диск, выпущенный британской звукозаписывающей компанией Piano Classics. Я записала все 27 этюдов великого польского гения.

— Если отдавать предпочтение музыкальному направлению или конкретному композитору?.. Я знаю, это самый нелепый вопрос музыканту, и все же…

— Очень сложно сказать. Я всегда отмечаю, что любимых композиторов много, но есть определенное количество близких моему сердцу как исполнителю. Родство это, скорее, духовное. Из современных композиторов — Арво Пярт, а также еще молодой, однако необыкновенно талантливый Алексей Курбатов. Как слушатель я очень люблю оперный, вокально-камерный и симфонический жанры.

— То есть голос для вас — это важно?

— Я могу большему научиться именно у вокалистов. Считаю, что голос — самый естественный инструмент, механизм. А фортепиано, пожалуй, самый красочный, на нем можно выразить краски любые, вплоть до симфонических.

— Очень интересны такие параллели — Дмитрий Синьковский, который является и скрипачом, и дирижером, и контртенором. Голос и скрипка, фортепиано и голос. Вам никогда не хотелось попробовать заниматься вокалом?

— У меня никогда не возникало желания именно петь, но слушать любила всегда, а еще горела желанием стать дирижером, хотя это, конечно, останется только фантазией, гипотетическим желанием… Но сам по себе симфонический репертуар безумно интересен!

— Тут уже как граница с математикой — необъятная масса пересечений оркестровых голосов, которые в сопоставлении дают соотношение цифр, теорию вероятностей какую-то… Мне кажется, математика как искусство и как наука есть всюду в музыке.

— Безусловно, от дирижера требуется выстраивать определенный баланс звучания, соотношения голосов и тембров.

— В фильме Хикса «Блеск» про пианиста Дэвида Хельфготта прекрасно показано это сопоставление человеческой жизни в масштабе творчества, вселенской необъятности искусства и его сосуществования с бытом и рутиной… Насколько у вас ярка эта дифференциация жизни — как человека и как музыканта? Сцена — быт, музыкант — человек? Самоотдача ради музыки.

— Тут тонкая грань. Искусство только ради себя — идея неправильная, так же, как игра на публику. Я очень ценю мнение непрофессиональной публики. Мне важно, когда человек приходит в концертный зал впервые, и у него возникает желание прийти еще раз. Думаю, что непрофессио­нальный человек обладает бόльшим внутренним потенциалом касательно интуитивного чутья музыки. У музыканта же профессионализм может превалировать над распознаванием истинной энергетики исполнителя.

— Творчество и быт — совместимо ли это? Скажем, может ли музыкант, творческий человек иметь полноценную семью и полностью отдаваться и ей, и своему занятию? Среднестатистический человек своим примером показывает обратное: если гнаться за тем и другим, то результат будет довольно посредственным везде.

— Музыканту и вообще любому творческому человеку на сцене дано огромное счастье — провести минуты в совершенно другом мире. Я не могу найти этому ощущению каких-либо аналогов в обычной жизни. Синтез или соприкосновение исполнительской и зрительской энергетик дает необыкновенное ощущение неповторимости момента. Может случиться все что угодно — и полный провал, и триумф. Для меня это параллельная реальность. Получив от Бога такую возможность, мы часто платим за это внутренним опустошением.

— Есть ли у вас фавориты в старой или современной пианистической школе?

— Бесспорно. Фаворитов много, но хотелось бы отметить определенное направление пианистической школы, идущее от Сергея Васильевича Рахманинова. Пианисты, унаследовавшие его стиль, — Владимир Горовиц, Михаил Плетнев, у которого мне посчастливилось учиться. Это совершенно особое творческое направление, музыкальное мироощущение, которое пока что, увы, затухает — сложно сейчас назвать последователей этого исполнительского стиля. В самой музыке Рахманинова — влияние джаза, цыганского романса, народной песни, кинематографа, который как раз появился во времена Сергея Васильевича. Мне кажется, масштабы мысли и содержания, которые присутствуют в творчестве этого композитора, до конца не раскрыты.

Имотивырождественскойморозно-елово-колючейсказки.

— Вот видите, сколько всего можно открыть в одном произведении, а каждый слышит по-своему.

— Рахманинова, кажется, характеризовало то, что ему совершенно не претила идея аккомпанировать певцам, хотя бы чудесной Надежде Плевицкой… Он таким образом притирался к той музыке и стилю, отзвуки которого мы до сих пор находим и будем находить в будущем.

— Лично я, фразируя чарующие мотивы Рахманинова, стараюсь ориентироваться на слово, то есть мысленно представляю себе текст, который мог бы даже перекликаться с романсами Сергея Васильевича.

— Жизнь каждого ведет в свое русло, а что для вас будущее? Какие у вас планы? Ведь вы живете бόльшую часть времени в Зальцбурге.

— Музыкант, к счастью или сожалению, существо интернациональное. До определенного момента я всегда училась у русских педагогов и была носителем русской школы. Но потом возникло желание соприкоснуться с другими фортепианными школами, поучиться у иностранных пианистов. Я начала ездить по мастер-классам. Там встретила своего педагога Жака Рувье. Я поняла, что мы как музыканты мыслим в одном направлении. Проучилась у него четыре года, теперь стала его ассистентом в университете Моцартеум в Зальцбурге.

Рувье — «праученик» единственного ученика Равеля — Владо Перельмутера, который работал с композитором практически над всеми его фортепианными произведениями. Русская фортепианная школа — великая и уникальная, но в ней, как и в любой другой, все трактуется через призму собственного опыта, представлений, и это естественно. Хотя данное не касается великих гениев…

Мне важно побывать не только во внешнем пространстве композитора — где он жил, но и соприкоснуться с разными традициями, вдохнуть воздух, которым он дышал. Поэтому нельзя в случае с музыкантом говорить ни о постоянном месте жительства, ни о приверженности каким-либо узким понятиям. Музыкант должен впитывать все самое лучшее.

— Грани современной музыки — где они? Саундтреки, голливудская музыка — простая и понятная всем музыка, одна сторона. Другая — гиперсложная музыка современных композиторов, где уже никого не удивишь пилой, стеклянными бутылками или каким-то подобным экзотическим «инструментом». Какое у вас исключительно музыкантское отношение к сосуществованию этой легкой, почти примитивной музыки с музыкой огромной сложности, накрученности и перекрученности?

— Саундтрек — это все же прикладная музыка, статичная, требующая визуального дополнения. Музыка такого плана не выживает на сцене. Я подспудно ищу действия, которого в ней самой нет.

— Эта музыка становится музыкой на два-три прослушивания — дальше в ней нечего искать. А на другой руке — современная академическая музыка, которая нуждается, напротив, в излишней трактовке, объяснении. Две грани одной проблемы: объяснение непонятного сливается с украшением примитивного.

— Мне кажется, что музыка заходит в тупик… Уже не о чем сказать, остается лишь показать что-то оригинальное, экстравагантное. А ведь гениальность — в простоте. Если почитать стихи Пушкина, послушать Моцарта — структура очень простая, но содержание…

— В этом контексте часто вспоминают старинную музыку, говоря о ней: «Мне нечего здесь искать, я все уже услышал для себя, я здесь все понял», но ведь все то же самое можно сказать про Баха, однако это будет абсурдом, в его «простоте» — самое гениальное.

— Самая большая трагедия для искусства сейчас в том, что язык сильно усложняется, а мысли только упрощаются. Наверное, и мы сами становимся более замкнутыми, закрытыми для живого общения.

Однажды я была на выставке современной живописи. Через час я не знала, как скорее найти выход, редкая бессмыслица… Главная задача — придумать умное название к прямой линии, проведенной на листе бумаги, например, и вы уже, поверив, будете искать в ней луну или рассвет. Это чистой воды надувательство. А человек, не очень уверенный в себе, посчитает, что не дорос до такого высокого «искусства».

— Недавно в Москве прошла очередная премьера произведения старинной музыки. В статье, посвященной этому концерту, я прочитала, что музыканты от отчаяния и тупика в современной композиторской школе вынуждены обращаться к огромным необъятным пластам старинной музыки, а все потому, что современную музыку исполнять совсем уже не хочется…

— В старинной музыке больше секретов. Структура вроде бы и проще, чем в современной, например, но действует на нас лучше. Обобщая все, можно просто сказать, что есть художники талантливые, а есть те, кто за мнимой сложностью формы прячет отсутствие идеи. «Я, наверное, не понял до конца, а там идея явно есть», — скажешь ты себе. А вот за простотой как раз ничего не скрыть.

— Человек, создающий что-либо, нуждается в кругозоре. Музыканты не могут интересоваться только музыкой, и ничем кроме, писатели — только литературой, нужен кругозор. И так повсеместно. Насколько для вас насущна такая потребность? Ведь есть примеры, когда человек, напротив, демонстративно отбрасывает все «лишнее».

— Чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, что нуждаюсь в широком кругозоре. Я имею в виду не только искусство. Но и в вопросе искусства я никогда не могла себе представить, что, занимаясь музыкой, не обращусь к литературе и поэзии, не буду посещать театры и выставки.

Хотя бы романсы — уже синтез литературы и музыки. Мне всегда было интересно изучение разных сфер: медицина, философия — вторая нам, музыкантам, особенно близка. В последнее время я увлеклась занятиями спортом. Очень люблю водить машину, за рулем уже восемь лет, но теперь пытаюсь перейти на более высокий уровень. А недавно я попробовала подняться в небо на небольшом самолете, и это мне безумно понравилось.

Удивительное ощущение, совершенно особенное чувство времени, когда ты оказываешься где-то между мирами. Мы часто забываем, где находимся, забываем о первозданных и важных вещах, которые явно заслуживают нашего внимания.

— Как вы относитесь к творческому амплуа? Есть артисты, которые играют на публику, вы же притягиваете своей искренностью. У некоторых исполнителей не слышишь музыки за этой игрой в звезду.

— У нас есть миссия, слово же «амплуа» я не люблю. Это уже приближается к артистическому менеджменту. У кого-то ближе к естественному подобное поведение, а кто-то опускается до дешевого шоу.

— Про своего педагога вы говорили, что нашли друг друга как музыканты, что вы, что называется, «на одной волне». А может быть, именно это нас затормаживает, может быть, мы будем стремительнее развиваться, когда рядом с нами окажется кто-то на нас не похожий? Мы учимся, смотрим, как жизнь складывается у других людей, не только схожих с нами во взглядах. В музыке так же — опыт чужой, совершенно непонятной нам школы дает очень много. Когда я слушаю современную музыку, которую, скорее, не люблю, чем люблю, то понимаю, что мыслительный ряд, процесс — он богаче именно в сравнении. Мы выстраиваем себе каноны имени себя и своего вкуса, тем самым, может быть, зашоривая себя? Это из серии «любите врагов ваших», только чуть в ином преломлении.

— С одной стороны, родство, безусловно, притягивает, а с другой — мы учимся большему у противоположного, так как в нас заложено порой то, о чем мы не знаем или не хотим в себе увидеть. Некоторые стороны моей личности не раскрыты, и, когда я встречаю людей, совершенно не похожих на меня, стараюсь чему-то у них научиться. К слову, о музыке. Я положительно отношусь к хорошей рок-музыке, к эстраде, к тому, что мне кажется интересным в другой области. Итальянская эстрада конца XX века, французский шансон, даже современная и более ранняя популярная английская или американская музыка. Джексон, Меркьюри — я как артист хотела бы у них чему-то поучиться. Зашоренность ограничивает. А самая главная наша миссия так или иначе — нести классическую музыку в массы.

— В этом смысле всегда приятны хлопки в зале между частями — ведь это либо новый слушатель, что очень ценно, либо большой восторг от исполнения, такой, что не удержаться.

— Я столкнулась с ситуацией, когда некоторые люди боятся прийти в концертный зал, заведомо убеждая себя в том, что не смогут этой высокой музыки понять. А ведь все от досадных предубеждений: академическая музыка — значит, сложно… скучно.

— По-моему, самые, если хотите, умные люди — они не боятся задавать вопросов: «а что это было? а как? а почему?». Человек и интересен своим тяготением к новому.

— Академическую музыку часто пропагандируют сейчас как элитарное искусство. Но кому эта элитарность нужна? Это, скорее, снобизм. Замечательная идея — концерты и фестивали на открытом воздухе, когда люди, гуляя по бульвару, не запланировав для себя, имеют возможность совершить (порой даже впервые) знакомство с классической музыкой. Очень интересно слушать, как новые зрители делятся своими впечатлениями естественным, непрофессиональным языком, но при этом весьма насыщенным в эмоциональном плане. Люди открывают другой мир. «Внутри полное спокойствие, будто все мысли по своим местам…» — говорят они! Этот мир отличен от того, в который погружают концерты рок- и поп-музыки.

— Ведь неслучайно считается, что человек умирает, когда прекращает развиваться. Может быть, старость — это просто тот момент, когда человек уже устал притираться ко всему новому, ему надоедает вечная учеба, и тогда человек умирает?.. Один из сыновей Баха, Карл Филипп Эммануил, говорил о своем брате, Готфриде Генрихе Бахе, что он, возможно, был бы самым гениальным представителем семьи Бахов, превзошел бы своего отца и братьев, но в раннем возрасте получил душевное расстройство.

— Если даже наша жизнь обречена на завершение — по теологической теории и некоторым личным ощущениям, — она только тогда и начинается. Кто знает, что есть конец, существует ли он… Б