Гоша КУЦЕНКО: я делю театр, музыку и кино на разные удовольствия

74Рубрика | Гостиная

Текст | Юрий КУЗЬМИН, Анастасия Саломеева

Фото | Мила Соловьева, Наталья Новак, Сергей Сергеев

У заслуженного артиста России Юрия Георгиевича Куценко, которого миллионы поклонников знают под взятым им еще в студенческие годы псевдонимом Гоша, множество профессиональных интересов. Популярнейший актер кино, он сохранил верность театру, нашел себя в музыке и в поэзии, в продюсировании и в сценарном деле. Своими взглядами на искусство, творчество и происходящие вокруг нас события он поделился с представителем нашего журнала.

— Юрий, к актерству вы пришли не сразу. Сначала в вашей жизни были Львовский политехнический институт, служба в армии, учеба в МИРЭА и лишь потом Школа-студия МХАТ. Почему так долго определялись?

— В МИРЭА я увлекся движением КВН, оно тогда набирало силу, и в какой-то момент осознал, что мне интереснее оставаться после занятий на репетициях и что-то придумывать, валять дурака с ребятами, чем сидеть на лекциях. У меня уже были какие-то выступления, я знал, что такое ощущение сцены… К тому же так совпало, что тогда у меня случилось романтическое увлечение — я влюбился в актрису Лену Сотникову, стал приходить к ней на спектакли в Театр Вахтангова и был покорен им… Так я понял, что существует какой-то параллельный мир и он мне более близок, чем язык Фортран, который я изучал в институте. Умные еврейские парни, учившиеся со мной в МИРЭА, обращались с компьютером как боги, а я… ну какой из меня программист? Так что я очень естественно перетек в мир иллюзий.

— Не жалели потом, что сменили профессию?

— Конечно, нет. Школа-студия МХАТ дала мне очень хорошую базу. Я жалею о другом: что потом, может быть, не в полной мере пользовался этой базой. Были 1990-е, с точки зрения работы годы достаточно голые. Страна разваливалась себе в удовольствие, погружалась в хаос. Это время очень сильно влияло на таких, как я, увлекающихся людей. Мы были падки на прелести жизни, на соблазны и пускались во все лихие. Тогда мне не хватало выдержки. Я хотел попасть в театр, остаться верным искусству, а пришлось от искусства отдалиться, заняться какими-то переключениями и в кино, и в театре. Правда, благодаря этим переключениям во мне сформировалась некая легкость, которой, наверное, могут похвастаться немногие артисты моего возраста. За этой легкой формой сегодня я могу высказываться достаточно серьезно. Наверное, это и отличает меня от других артистов моего поколения.

— Мне, кажется, в этой легкости вы очень схожи с Маратом Башаровым.

— Да, мы в чем-то похожи. С Маратом мы прошли школу спектакля «Ladies’ Night. Только для женщин», сообща работали над этой пьесой 13 лет назад и потом еще лет семь-восемь играли ее вместе.

Но Марик все-таки моложе меня. Я все моложусь, но на самом деле лет мне уже много — через пару годков 50 стукнет!

— Значительная часть картин, где вы снялись, — работы молодых российских режиссеров Егора Кончаловского, Джаника Файзиева, Тимура Бекмамбетова, Григория Константинопольского, Федора Бондарчука, Алексея Германа-младшего, Александра Стриженова, Филиппа Ян­ков­ско­го. Мироощущение этих режиссеров, их стиль работы вам ближе, чем профессионалов старшего поколения?

— Дело, видимо, в той легкости, о которой мы говорили. Мэтрам кинематографа, наверное, нужны были артисты «потяжелее».

Я же окончил Школу-студию МХАТ, очень серьезно отношусь к ее программе и с удовольствием поиграл бы и До­сто­ев­ско­го, и Чехова, и Толстого, и Булгакова, но всегда казался режиссерам слишком современным. Персонажем с улицы я и вошел в коммерческий кинематограф, сначала в актуальный в 90-х боевик — «Антикиллер», «Мама, не горюй», а потом, резко изменив имидж, в семейную комедию — «Любовь-морковь», все три ее части. Я менял только пистолет на мобильный телефон и одну веселую подругу на другую.

И, думаю, молодые режиссеры были более терпимы к моему безумию. Все-таки все мои герои немного не от мира сего. По адекватности, наверное, проходили другие актеры.

— Какие из множества ваших фильмов вам наиболее близки по духу?

— Фильм «Игра в правду», который мы сделали с Виктором Шамировым, постановщиком спектакля «Ladies’ Night». И другие три фильма, снятые с Ви­кто­ром, — «Дикари», «Упражнения в прекрасном», «Со мною вот что происходит». Надеюсь, рано или поздно у нас случится и пятая картина.

— Вы также выступили продюсером этих четырех картин. Как взялись за эту работу и что вообще о ней думаете?

— Это очень нервная работа!

Моя продюсерская деятельность началась с первого «Антикиллера». Там она заключалась в предложении идеи и в соединении рук всевозможных людей, которые могли бы сделать фильм, в одно большое рукопожатие. Среди них и основной продюсер картины Юсуп Бахшиев, и сопродюсер Виктор Такнов. А режиссером фильма стал Егор Кончаловский.

Фильм мы делали все вместе: арендовали дом, поселились в нем, каждый день придумывали что-то новое, снимали. Это было прекрасное время! Спасибо друзьям, без них мне никогда бы не удалось сыграть такую роль. После «Антикиллера» кто-то из друзей-артистов назвал меня выскочкой. Что ж, я согласен с этим прекрасным прозвищем. Это были 90-е годы, и надо было как-то выскакивать, вырываться в жизнь, иначе я мог бы остаться глубоко под землей.

— А где снимали «Антикиллера»?

— В Питере и Москве. А монтировали в Париже, причем очень долго. Дело в том, что мы уже «собрали» фильм, но потом решили, что так не пойдет — это российская сборка. И поехали в Париж все переделывать.

Шел далекий 1999 год, российского кино практически не существовало. Если что-то тогда и снималось, это повествовательный арт-хаус, который «клеился» понятно как. Людей, которые монтировали так, как нам хотелось, здесь найти не удалось. В стране просто отсутствовал опыт такого кино. Фильм, который мы придумали, должен был стать первым российским боевиком. И он стал им, и ему присвоили категорию. Мы сделали модный фильм с современным саундтреком. И «Антикиллер» на 40 копиях собрал первый миллион долларов в российском прокате.

Потом появились второй «Антикиллер», снятый для телевидения, и третий — хулиганское кино. Тогда мы ушли в европейский андеграунд.

— Дальше будете заниматься продюсированием?

— Да, конечно, по крайней мере сопродюсированием. Глобальное продюсирование — это все-таки немножко другой мир. Есть продюсеры-авторы, сопродюсирующие свою идею, находящие достойных людей, которые могли бы препроводить ее в жизнь. А есть не авторы — это люди, которые находятся на бирже кино, знают, как придать картине звучание. Они занимаются постпродакшеном. Я, наверное, все-таки больше автор.

Ниша, в которую я, скорее всего, окунусь — режиссура. Думаю, там мне и место.

— А театр? Что он для вас?

— Я люблю театр за то, что он позволяет целиком и полностью отдаться профессии. На сцене все происходит здесь и сейчас, это всегда суперактуально и суперсовременно. Отдача на 100%: репетиции, выходы на сцену, концентрация — как полет в космос! В преисподнюю! Особенно если ты еще и соавтор произведения, которое играешь. Тогда ты не просто несешь каноническую идею текста, а еще и совершенствуешь ее, проводишь параллель с жизнью. Так произошло у нас с «Ladies’ Night», а в кино — с «Игрой в правду», с «Упражнениями в прекрасном».

Вообще я делю театр, музыку и кино на разные удовольствия. Удовольствие от театра — в его наносиюсекундности. Прямой эфир в искусстве!

— Однако, к сожалению, в театр вы попали не сразу после института.

— Знаете, когда мы студентами Школы-студии МХАТ проходили мимо Театра киноактера, то снисходительно на него посматривали и думали: «Ха, люди, которые здесь играют, не имеют никакого отношения к театру!», хотя выступали там знаменитейшие киноактеры. Я всегда преклонялся перед театром. Перед ним я вставал на колени, а кино просто кивал головой. Но судьба распорядилась так, что в начале 90-х театр, как все и вся вокруг, распадался. После института я оказался не у дел, в труппу меня не взяли.

В театр позвали уже потом, когда кино сделало меня узнаваемым, я «висел» на билбордах Садового кольца, и мое лицо стало неплохой приманкой для зрителя. Я искал свой театр с конца 1990-х, все время где-то пробовался, что-то репетировал. И, наконец, в 2001 году началась моя история с Независимым театральным проектом, спектаклем «Ladies’ Night. Только для женщин» Виктора Шамирова.

На первый взгляд тема «Ladies’ Night» пошловата — мужской стриптиз. Только спектакль совсем не об этом, а о том, как взрослые мужики вдруг оказываются вынужденными поменять профессию. Для начала 2000-х это очень актуальная и честная история. Сейчас, когда я играю «Ladies’ Night», отношусь к нему как к буффонаде, но тогда это был очень правдивый и смелый театр. Смесь театра, реалити-шоу и «Камеди клаба»!

«Ladies’ Night» развернул всю мою жизнь. В том числе и в кино. После этого у меня пошли разные работы. Но… Виктор Шамиров говорил нам: «Ребята, вы чувствуете, какой кайф получаете на сцене? Посмотрите, как вы востребованы — у вас проданы билеты на полгода вперед! А это ведь даже не академический театр, а антреприза. Скажите, а когда вы играете в кино, то получаете такое же удовольствие? Нет! Там вы исполняете то, что вам говорят. Вы можете дописать к репликам две-три шуточки от себя, предложить что-то режиссеру, и, если пользуетесь авторитетом, он вас послушает. Но в любом случае вы наемники. Вас используют». И мы начали задумываться, что-то придумывать сами, стали писать. Тогда у нас уже появились возможности попытаться сделать и в кино все на 100% так, как нам хотелось.

— Получилось?

— Нет, я убедился, что это невозможно. Даже если ты сопродюсируешь картину, все равно нужно идти на компромисс — с режиссером, другими продюсерами, прокатчиками. Компромисс часто стоит очень дорого.

Такое возможно в поэзии и в музыке. Музыка — это особая территория, на которой я очень зависим от себя. Музыка дает нереальную свободу, в ней ты принадлежишь только себе. Те мысли, которые я загадал, те слова, из которых я сложил свой текст, — только мои. Это мое авторское высказывание. Наверное, с возрастом человек приходит к тому, что он становится соавтором своей жизни и ему нужно говорить и делиться впечатлением о Нем! О своем соавторе. Пока он не поменяет тебя на другого!

— Музыке вы сейчас уделяете очень много внимания. Это тоже ваша профессия?

— Да, еще одна профессия! Про­фес­сия — это то, чем я могу заполнить свой график и чем жить. Конечно, я артист театра и кино. Сегодня еще и музыкального театра и кино — благодаря 3D-мюзиклу «Пола Негри», который поставил Януш Юзефович, автор знаменитого мюзикла «Метро». Премьера «Полы Негри» состоялась в декабре 2013 года в Санкт-Пе­тер­бур­ге, там прошло 70 спектаклей, почти половину из них отыграл я. А сейчас идут премьерные спектакли «Полы Негри» в Москве, в Театре Российской армии.

Эта постановка — особое пространство. По сути, смесь всего, что только может быть на сцене. Это кино, которое идет за твоей спиной, да и твое существование на сцене, скорее, кинематографическое по жанру, а не театральное. Но это и театр, потому что действие проходит здесь и сейчас, и ты можешь развивать свою роль по законам драмы. Это и музыка, и вокал, и хореография.

Я многому учусь у двух великих Яну­шей — режиссера Януша Юзефовича и композитора Януша Стоклоса, автора музыки к «Поле Негри» и «Метро». Эти два одаренных поляка, узнав о европейских санкциях, сказали, что искусство для них превыше всего, и не стали прерывать свою работу в России. Я преклоняюсь перед их талантом и мастерством.

Жанр 3D-мюзикла придумал Януш Юзе­фо­вич лет пять назад. Сначала он поставил спектакль в небольшом зале в Варшаве, потом в Санкт-Петербурге, а теперь в Москве. Насколько я знаю, никто в мире такого еще не делал, потому что это очень сложный, трудоемкий и затратный процесс.

Скоро Януш Юзефович будет ставить в России 3D-мюзикл «Джульетта и Ро­мео» — историю Ромео и Джульетты будущего. Для постановки уже снят нереально красивый фильм. Мне предложена там роль, и ради нее я начинаю очень серьезно заниматься вокалом — у меня сложные партии, с долгими высокими нотами. А это сложно, господа.

— А, кстати, почему вы занялись вокалом? Наверное, это гены, ведь ваша бабушка была оперной певицей?

— Да, у меня предрасположенность к музыке, неплохой слух. Я мечтал петь с детства, но долго не мог — в 1970-х годах очень громко крикнул и сорвал голос. Врачи даже хотели удалить связки, но папа за два дня до операции из Дне­про­пе­тров­ска, где мы тогда жили, повез меня на консультацию в Киев. Там врачи сказали, что это просто кровоизлияние, и посоветовали оставить ребенка в покое. Голос вернулся, но на связках образовались два огромных узла, которые не позволяли мне брать верхние ноты. Самые!

Шесть лет назад я сделал операцию по удалению этих узлов и с тех пор занимаюсь музыкой очень серьезно. Очень!

— Вы увлекаетесь многими вещами, но почему-то не преподаванием. А ведь когда-то у вас был такой опыт. В конце 1990-х вы преподавали во ВГИКе на курсе Евгения Киндинова.

— Работа педагога — особый труд, тончайшая философия и огромная ответственность. Нужно очень сильно любить профессию и очень трепетно относиться к чужому таланту. Можно штамповать что-то, а можно делать произведение искусства. И к ученикам необходимо относиться как к произведениям искусства, надо думать о них постоянно, и больше ни о чем, тогда что-то получится.

Возможно, к преподаванию я еще приду. Когда буду постарше. Когда не смогу снимать себя и других людей в кино. А пока я хочу заниматься собой. Я все еще выскочка!

— Ну педагогику вам все же пора осваивать. Вы же теперь молодой папа!

— О да! Я пока не до конца понимаю, что это такое, вижу только, что это дает мне какую-то очень сильную эмоцию. И, если бы не война на Украине, я бы, наверное, был сейчас самым счастливым человеком на свете.

— Ну вот мы и подошли к политическим вопросам. Вам, кажется, не чужда политика, вы состояли в разных политических партиях…

— И как раз благодаря этим партиям понял, насколько я все-таки аполитичный человек. Видимо, я уже отдал свою гражданскую волю партии моей молодости — Коммунистической партии Советского Союза. Она навсегда поселила утопизм в сердце моем. Я тогда поверил в эти идеи, как в Бога. Я и сейчас живу душой на этом прекрасном, непотопляемом острове — Утопия.

— И нет желания стать однажды нашим Арнольдом Шварценеггером или даже Рональдом Рейганом?

— Я просто не оправдаю надежд избирателей, потому что сразу умру от разрыва сердца!

В фильме «Со мною вот что происходит» у моего героя есть реплика, которая соответствует и моей жизни: «Я живу как разведчик, я общаюсь с очень разными людьми, собираю информацию, оцениваю ее, узнаю какие-то тайны. Но я никак не могу понять, на кого я работаю». Я просто разведчик, а политик — мегаразведчик. Политик понимает, на кого работает. И это не те люди, которые его избрали. Как ни крути, всегда есть интересы государства, а государство и граждане, которые в нем живут, — это совершенно разные материи.

— Мы случайно затронули тему Укра­и­ны. Для вас, наверное, она особенно болезненная? Вы же родом с Украины, у вас там много друзей и знакомых…

— Да, очень болезненная. Но я не боюсь вопросов о том, что происходит сейчас на Украине, и не боюсь говорить об этом.

Знаете, когда Крым присоединился к Рос­сии, я как-то сказал в присутствии очень близкого мне человека — Ксении Алек­сандровны Семеновой, нашего самого знаменитого ученого и врача-невролога, по инициативе которой по всему Советскому Союзу были открыты центры восстановительного лечения детей, больных ДЦП во времена СССР: «Как же оскорблены сейчас несколько поколений молодых украинцев, для которых Крым был отдушиной, символом свободы! Здесь они отдыхали от тяжкого бандитизма, в который погрузила Украину в последние годы система Януковича. Крым… Это было единственное место, куда ребята приезжали просто жить!». А Ксения Александровна, ей сейчас 95 лет, которая во время войны служила в госпиталях на Украинском фронте, а потом работала на Украине, в Крыму, в Ленинграде, в Москве, мне ответила: «Гошенька, а вы знаете, как были оскорблены мы в свое время. Мой супруг тогда сказал: «Ксения, нас подарили. Едем в Москву!». Это ведь тоже было!

Конечно, и в России, и на Украине люди по-разному смотрят на происходящие события. Но, как известно, у человека есть два органа — голова и сердце. Голова всегда говорит одно, сердце — другое. И чтобы ни твердила нам голова, сердцем мы понимаем: происходит катастрофа. И для России, и для Украины.

Знаете, в этом году наша музыкальная группа участвовала в «Новой волне» в Юрмале. После того как мы выступили, меня окружили украинские камеры, и украинские журналисты стали требовать: «Гоша, вы же украинец, вы же не предатель, ответьте на наши вопросы!». Я им сказал: «Хорошо! Сейчас я рискую, что меня проклянет моя Родина, но еще более подлым я считаю смолчать… Мы сочинили тут…» И прочел стих. Точнее, текст песенки:

Господин президент,
Уже не важно какой страны,
Помогите…
Не знаю, чему верить я…
У меня родился ребенок,
И, казалось бы, счастье, и…
Но горе — погибает
Такая же, как моя, семья…
Господи! Президент —
Он ответит на мой вопрос «SOS»?
Он поможет души наши спасти?
Люди вокруг стали народом седых волос,
Детишки не играют в войнушки
Из-за звуков реальной войны…
Господин Телевизор, ты не скажешь,
                                              где правда? где?
По каким каналам она идет,
                                             по канавам, венам течет?
Есть она хоть в одном
Говорящем о ней в тебе?
Или уже только портит воздух живым?
                                             Гниет?..
Товарищ! Вы не скажете,
                                             который сейчас час?!
Бесконечный! До конца этой
                                             гражданской войны?
Как пройти в библиотеку, но чтобы нас
Не убили металла градом
                                            Родины нашей сыны.
Господа, помогите! Одолжите нам дней
                                            на жизнь,
Так нам надо пожить на этой земле еще!
Или дайте в кредит,
                                            в ипотеку оформите их,
Я верну, погашу…
                                           Только счастья напьюсь — и все…
Малыша. Убитого.
                                           Вот так бы все бы спросил…
Озадачил бы знаком горбатым
                                           его недетский вопрос…
Но он бы ответил… Он бы помог…
                                           Он бы все задачи решил.
Как президент. Как господин.
Как гражданин. Как телевизор. Как Бог…

А после нашу группу пригласили на радиостанцию «Маяк», в их выносную студию на Крымском Валу. Идет интервью, мы выступаем, сыграли четыре песни, все очень весело. Потом ведущий предложил: «А спойте ту песню, которую только что репетировали, пусть у нас будет ее премьера». Этой песней была песня «Господин президент». Я начал петь, и перед последним проигрышем, где реплика о ребенке, самая главная, кульминация, вдруг слышу, как ведущая из центрального офиса говорит: «Ладно, давайте рекламу уже!»…мы доиграли, я допел, но… мы были не в эфире.

Затем ведущий, светлый человек, произнес: «Простите, это техническая накладка…». И тут я понял, что это и есть про нашу жизнь. Все бесчинства творятся, когда одна техническая вещь накладывается на другую техническую вещь. Техническая вещь Человеческой Души! Б