Скопировать Китай

56-58Рубрика | Высокотехнологичный сектор

Текст | Николай АНИЩЕНКО

В условиях стагнации промпроизводства взгляды многих обращены в сторону отраслей, которые, кажется, переживают второе рождение. Спасет ли российскую экономику высокая добавленная стоимость?

 

В ожидании рейдеров

В состоянии дел в сфере хай-тека журнал «БОСС» разбирался с одним из известных в России специалистов по развитию высокотехнологичных отраслей промышленности доцентом кафедры стратегического маркетинга ГУ ВШЭ Михаилом Беком:

— Рациональность инвестиций в инновационный бизнес у нас подорвана значительной вероятностью потери прав собственности. Еще в 2010 году мы опросили выборку, в основном слушателей системы MBA и предпринимателей: какова вероятность того, что они, не будучи аффилированы с крупными государственными организациями — не имея, так скажем, «крыши», — потеряют свой бизнес, если он приносит устойчивый доход и имеет перспективы развития? Математически ожидания такого исхода оказались 13 с лишним процентов в расчете на год. При такой вероятности утраты прав собственности рациональность инвестиций — даже при их высокой рентабельности, до 25% в высокотехнологичных отраслях, неочевидна. Целесообразно выводить из бизнеса деньги и продавать его сразу.

Эта причина, по мнению эксперта, делает невыгодным для широкого бизнеса переход на какие-то инновации, которые сулят преимущества через пять лет. Если вы вложитесь в новые технологии, то вас потом либо съедят, либо, если вы государственное предприятие, обвинят в том, что вы что-то слишком много потратили.

 

Никого на подхвате

«В мире создаваемые в высокотехнологичных отраслях инновации подхватываются окружающими бизнес-организациями и превращаются в денежные потоки, — подчеркивает Михаил Бек. — Например, американцы, выполнив лунную программу и истратив на нее $25 млрд (это по современным деньгам около $250 млрд), получили целый ряд результатов в области транзисторной и прочей техники. Будучи внедрены в народное хозяйство, они многократно окупили те затраты. Но внедрение состоялось благодаря вовлечению в предпринимательскую активность масс.

Не сам полет на Луну, а решение ряда сопряженных с ним задач, к чему привлекались тысячи фирм, дало скачок, подчеркивает эксперт. «Так что и нам надо улучшать взаимодействие крупных предприятий, получающих деньги и что-то двигающих, и аффилированных с ними малых и средних предприятий, которые могут подхватывать побочные продукты».

 

Ненадежность поставщиков

Михаил Бек утверждает: «Незаконные платежи и взятки — я их называю «обременения» — отвлекают 20% от чистого дохода. При таких исходных данных надо ожидать постепенного уменьшения количества и снижения качества поставщиков».

По его словам, Россия уже серьезно отстает от Китая, других стран БРИКС и развитых стран по количеству и качеству поставщиков; и тенденции здесь неблагоприятные. Если у вас нет хороших поставщиков, вы теряете время и деньги при попытке их найти — за рубежом или еще где-то. Поэтому во многих инновациях, которые могли бы стать драйвером роста, например в «Суперджете», на 80% цены создаются не у нас; и они никаким драйвером не являются.

 

Монополизация ведет назад

«Раньше у нас на каждом направлении конкурировали три-четыре цепочки кооперации, — замечает г-н Бек. — Например, авиалайнеры делали «Туполев», «Мясищев», «Антонов»… А сейчас и монополист заказчик, который то покупает, то нет, и монополист поставщик. В итоге — масса проблем.

Создание каждого объединения — авиационного или еще какого-то — приводит к тому, что все вопросы решаются под ковром, конкуренция становится слабой, какие-то проекты теряют поддержку, не могут конкурировать внутри объединенной компании, пропадают. «Туполевская машина (Ту-204/214) была не хуже, чем «Суперджет», — утверждает эксперт из ВШЭ, — может быть, чуть менее современная. Она пошла уже в производство и фактически остановилась».

Да, замечает Михаил, в мире есть и другие примеры. Американцы пришли к тому, что у них остался только Boeing, хотя были три или четыре крупные авиастроительные компании. «Но они могут конкурировать с Airbus, с китайскими производителями. А мы и с миром не конкурируем, и внутри у нас конкуренция исчезает».

 

Финансирование исследований и разработок

Прорывные идеи требуют большого финансирования, уверен эксперт. «Эдисон только по своей лампочке провел несколько тысяч исследований. Прежде чем у создателя ксерокса получилась хорошая, действующая инновация, потребовались сотни экспериментов. А до этого было что-то неплохое «на выставку», чем у нас зачастую все заканчивается».

«Я сравнивал затраты на одного исследователя в странах G20, — рассказывает Бек. — Мы тратим меньше всех! В России на одного исследователя в год — даже в текущих ценах — приходится порядка $57 тысяч, в США — порядка $270 тысяч. Если сравнивать в постоянных ценах с 2005 года, разрыв еще больше — в 10 раз. Учитывая то, что наши исследователи вынуждены покупать оборудование и материалы по мировым ценам, эта разница очень ощутима».

А моделирование, по его словам, показывает, что если на исследования и разработки выделяется мало средств, то денег хватает только на то, чтобы их проедать. На проведение экспериментов, полевых исследований денег не остается. Поэтому деньги выделяют, их проедают, а движения вперед нет.

 

Последствия сиюминутной выгоды

Все кооперационные цепочки раньше являлись государственными, работали под руководством министерств и ведомств, отмечает Михаил Бек. И эти министерства были озабочены не только решением текущих задач, но и расширенным воспроизводством, когда мы обновляем технику, станки, оборудование, создаем новые производства. В середине 1980-х годов практически перестали обновлять — стало выгодно на износ работать и выводить средства.

Внешне это не всегда заметно, но наше оборудование изношено и устарело, индустриальная база потеряна, и на этом фундаменте трудно расти.

Не только у нас — у американцев частично та же ситуация, потому что они передали часть фондов в Китай, подчеркивает эксперт. «В США начинается процесс реиндустриализации. Наверное, нам тоже надо. Но это требует серьезной работы: сопряженного (по уровню технологий) развития всех звеньев производственной цепочки».

По словам эксперта, в России на протяжении последних десятилетий инвестировали в основные фонды очень мало: в некоторых регионах — $100 на душу населения в год. «А надо тысячу, как было при советской власти, а где-то и две тысячи».

 

Инновационная активность ресурсного сектора

Большая проблема — рассогласование интересов менеджеров и общего дела. Они до недавнего времени предпочитали закупать оборудование и технологии за рубежом, свою базу не очень активно создавали.

«У нас даже геологоразведка была опущена ниже плинтуса, — утверждает Бек. — Там тоже изношена инфраструктура. Те же незаконные платежи и взятки, по некоторым данным, процветают. Ресурсодобывающие компании, впрочем, могут стать драйвером роста, если будут обеспечивать сопряженное развитие соответствующих их потребностям предприятий, но не за рубежом, а у нас».

 

Программа развития технопарков

Развивать бизнес только в технопарках — то же самое, что разводить животных в зоопарках, замечает эксперт. Можно, но это не дает ни мяса, ни молока.

«Технопарки облегчают старт небольшому числу организаций. Если бы эти организации хорошо развивались, то у них впоследствии не было бы финансовых проблем. Разве есть у Google проблемы с деньгами? У нас же нет таких бизнесов, которые позже вырастают многократно».

В целом, по его словам, это полезно, но в сочетании с другими мерами. «Если потом этот бизнес выйдет за ворота технопарка и не погибнет, тогда замечательно. А если вы вырастите домашнее животное, а потом его выпустите в лес — зачем такая мера поддержки?»

 

Наиболее конкурентоспособные отрасли

Некоторые не имеющие аналогов советские наработки сохранились в ракетно-космической отрасли, но использовать их сегодня трудно, считает Михаил, потому что ситуация изменилась, иным стал спрос на разработки. К тому же космонавтика всегда была коммерчески неэффективна.

Какая-то база сохранилась у авиационной промышленности, и ее важно использовать. «Вообще мы, потеряв рынок авиа­лайнеров, потеряли столько же, сколько нам дают нефть и газ. Мировой рынок громадный, и мы занимали на нем место Airbus. Сейчас мы делаем девять авиалайнеров в год, а они — сотни в месяц. Они получают деньги, а мы получаем в основном проблемы, потому что больше работаем на выставки».

 

Громадный брат

«Когда я побывал в Китае в 1990 году, — вспоминает Михаил Бек, — там вообще автомобилей не было. Сейчас они их выпускают каждый месяц больше, чем мы за год. Станков у нас требуется несколько миллионов, а производим мы несколько тысяч в год. И в этой области китайцы заняли нашу нишу.

Там все понятно.

Вначале нужны институты. Дэн Сяопин ведь общался с Макнамарой, с практиками и мыслителями, которые вносили вклад в американскую экономику. В том числе у американцев они учились тому, как раскрепостить народную инициативу. Вначале в сельском хозяйстве: разрешили продуктами торговать. Дальше — больше.

Права собственности в Китае, как ни странно, защищены гораздо лучше, чем у нас, и смотрите, как они рванули. Мы в 1990-е годы развивались со скоростью минус 10% в год, а китайцы — плюс 10% в год. В результате мы сейчас от них отстаем по многим показателям на порядок.

Могу сказать, что еще в 1990-е годы у них эти реформы шли не очень. Но уже стало видно, как их НИИ могут что-то инициативно делать, и деньги у них никто не отнимает. Была масса разных инициатив — и их давали развивать!

Надо внимательно посмотреть на китайский опыт. При не очень мягких политических условиях экономические условия созданы благоприятные. И туда пошли иностранные организации, с которыми они более умело работают, заставляя их передавать соответствующие новации, локализовать производство».

«Да, у них было преимущество в виде дешевой рабочей силы, — подчеркивает эксперт. — У нас его нет. Значит, нужно пользоваться интеллектуальным багажом, который, слава Богу, пока растрачен не полностью!»