Михаил ДАВЫДОВ: врач — это очень красивая профессия

Текст | Юрий КУЗЬМИН
Фото | из архива РОНЦ им. Н.Н. Блохина РАМН

Директор Российского онкологического научного центра (РОНЦ) им. Н.Н. Блохина РАМН, блестящий хирург, и сегодня проводящий по несколько сложнейших операций в день, один из ведущих в мире ученых-онкологов Михаил Иванович Давыдов — о своем пути в профессию, отечественном здравоохранении и о проблемах, волнующих российское профессиональное медицинское сообщество.

— Михаил Иванович, о таких, как вы, говорят: «Врач от Бога», а коллеги по медицинскому цеху за виртуозную технику, мастерство и смелость называют вас Паганини хирургии. А как вы вообще решили стать медиком?

 

— Совершенно случайно. У меня в роду нет ни одного медика, да и я сам никогда не планировал стать врачом. Но когда я демобилизовался из армии, по дороге домой прочитал трилогию Юрия Германа «Дело, которому ты служишь», «Дорогой мой человек», «Я отвечаю за все». Образ главного героя этой трилогии Владимира Устименко, его жизнь и яростное человеколюбие произвели на меня такое впечатление, что я решил стать врачом, и почему-то именно хирургом. Подал документы в Первый московский медицинский институт и прошел по конкурсу. Заполняя при поступлении анкету, на вопрос «кем бы вы хотели быть?» я ответил: «Хирургом», хотя о том, что такое хирургия и что должен знать хирург, тогда никакого понятия не имел. Как потом оказалось, совершенно случайно я попал в «десятку». Можно сказать, что это была судьба.

— И с тех пор вы ни разу не усомнились в правильности своего выбора?

 

— Ни разу. Более того, выбрав эту профессию, я делал все для того, чтобы попасть в нее, сознательно к ней готовился. С третьего курса института стал активнейшим образом дежурить в скоропомощных больницах. Проводил там по 27 суток в месяц, дневал и ночевал, буквально спал на каталках и всем в этих больницах надоел. В конце концов медперсонал ко мне привык, врачи дежурных бригад, как правило, очень уставшие, стали привлекать меня к операциям третьим-четвертым ассистентом. А в конце третьего курса мне доверили провести аппендэктомию.

— Помните свою первую операцию?

 

— Да. В тот день в больнице дежурил руководитель нашей группы, доцент кафедры общей хирургии Игорь Дмитриевич Канорский, интеллигентнейший человек и прекрасный педагог. И вот подхожу я к нему и говорю: «Игорь Дмитриевич, ну когда мне дадут делать экстренную операцию?» Он с удивлением спрашивает: «Миша, а ты что, это уже делал? Когда?» «Да, делал. В районной больнице», — уверенно вру я ему. «Ну, раз так, пойдем!» — кивает Игорь Дмитриевич, и мы отправляемся в приемное отделение. Там выяснилось, что в больницу только что поступила женщина с подозрением на аппендицит. Но так как никаких симптомов у нее при первом осмотре обнаружить не удалось, решили, что диагноз ошибочный. Подходим и мы к больной, а она лежит в кровати, беззаботно болтает с соседками. «На что вы жалуетесь?» — спрашивает Игорь Дмитриевич. «Ни на что», — отвечает пациентка и, пока врач ее осматривает, не устает повторять, что ничегошеньки у нее не болит. Я стою у койки и думаю: «Ну вот, номер не прошел. Нет показаний для операции!» И тут Канорский задает вопрос: «А вот здесь болит, в глубине?» «Здесь немножко болит», — отвечает больная. «Знаете, голубушка, вас надо оперировать», — заключает Канорский. Готовимся к операции, и даже операционная сестра удивляется: «Ну что вы придумали, Игорь Дмитриевич, у женщины никакого аппендицита нет. Зачем ее оперировать?» А Канорский отшучивается: «Для педагогического процесса. Сейчас увидишь».

Приступаю я к аппендэктомии и действительно вижу у больной эмпиему червеобразного отростка. Понимаете, какое чутье и какой гигантский опыт были у Игоря Дмитриевича, что он смог поставить точный диагноз в «холодном» периоде!

К пятому курсу института на моем счету уже были сотни операций. На шестом курсе я выполнял резекции желудка и был, наверное, единственным студентом факультета, который делал самостоятельные операции. Так что в ординатуру в Институт экспериментальной и клинической онкологии (ныне РОНЦ им. Н.Н. Блохина. — Ред.) я пришел уже довольно подготовленным человеком и чувствовал себя здесь с первых дней в своей тарелке.

— А когда вашей основной специализацией стала онкология?

 

— Это тоже произошло случайно. Я хотел быть хирургом и пока учился в медицинском институте не очень интересовался онкологией, даже несмотря на то, что эту дисциплину у нас преподавала блестящий педагог Надежда Германовна Блохина, жена директора Института экспериментальной и клинической онкологии Николая Николаевича Блохина. Потом меня направили в ординатуру в этот институт, и, должен сказать, я этого очень не хотел, даже высказал свое недовольство проректору вуза Игорю Анатольевичу Сыченникову, а тот ответил: «Дурак ты, не понимаешь, что онкология — это самая крупная хирургия».

В институте я попал в клинику торакальной онкологии, которую возглавлял прекрасный хирург Борис Евгеньевич Петерсон. Мне вообще здорово повезло с учителями — все они были очень эффектными, яркими людьми. Потом меня послали на стажировку в Подольск, и там, в районной больнице я познакомился с Григорием Рафаиловичем Ойфе, человеком очень скромным и незаметным в обычной жизни, но хирургом просто блестящим. И практически всю ординатуру по торакальной хирургии я провел в Подольске у Григория Рафаиловича, в отделении брюшной и экстренной хирургии — это дало мне очень сильную подготовку.

Потом я вернулся в Москву, поступил в аспирантуру. Тогда же Петерсон был назначен директором МНИОИ им. П.А. Герцена, а на его место в клинику торакальной онкологии пришел совершенно фантастический хирург — Анатолий Иванович Пирогов, который, собственно, и стал моим главным учителем. Как и всякий молодой человек, я в то время был о себе очень высокого мнения, но когда увидел, как оперирует Пирогов, то набрался мужества и сказал себе: «Миша, начинай все сначала. Все, что ты умел до этого, — полная ерунда!» И действительно стал переучиваться. Под руководством Анатолия Ивановича я защитил кандидатскую диссертацию по очень сложной теме: «Комбинированные резекции и гастрэктомии при раке проксимального отдела желудка». Потом под его же руководством сделал докторскую диссертацию, посвященную одной из острейших в то время проблем хирургии груди и живота — хирургическому лечению рака пищевода. Так я, по сути, стал одним из первых разработчиков современных одномоментных операций при хирургическом лечении рака пищевода.

Когда Анатолий Иванович ушел на пенсию, я возглавил клинику торакальной онкологии, затем НИИ клинической онкологии РОНЦ им. Н.Н. Блохина, а в 2001 году стал директором РОНЦ им. Н.Н. Блохина.

— Почти на каждого обывателя слова «рак», «онкология» наводят ужас, большинство людей считает рак смертным приговором. Можно ли говорить, что, если человек услышит такой диагноз, он обречен?

 

— Нет, однозначно так говорить нельзя. Рак, безусловно, очень серьезный диагноз, и, если опухоль лечить несвоевременно и неграмотно, если не выявить в курабельной стадии, больной погибнет. Однако сегодня у онкологов очень большие достижения в диагностике рака, и мы можем определенно сказать, что при своевременном выявлении опухоли, пациент будет излечен.

— А как своевременно выявить эту болезнь?

 

— Я считаю, что ответ на этот вопрос лежит даже не в медицинской, а в государственной плоскости, поскольку требует высокой культуры организации всей онкологической службы. Исторически в нашей стране такая служба существует довольно давно. В Советском Союзе онкология была одной из наиболее организованных медицинских служб: у нас была создана система диспансеров, проводился регулярный мониторинг заболеваемости, если выявлялись запущенные случаи рака, то тщательно разбиралось, почему это произошло. Тем не менее я вот уже 35 лет занимаюсь этой проблемой, и все эти 35 лет мы говорим о том, что нам необходимо решить проблему раннего распознавания рака, а все равно продолжаем получать запущенные стадии.

Я часто привожу в пример Японию. У этой страны первое место в мире по заболеваемости раком желудка, но при этом она добилась колоссальных результатов в ранней диагностике рака. Недавно мы проводили совместную российско-японскую конференцию по онкологическим проблемам, и там прозвучали диаметрально противоположные статистические данные: в Японии 85% онкологических заболеваний выявляется на ранней стадии, в России — 85% запущенных случаев. Этих результатов Япония добилась потому, что там действуют государственные скрининговые программы, в рамках которых в обязательном порядке обследуется все население страны, а расходы на эти мероприятия берет на себя государство. Только такая активная позиция поможет и России изменить ситуацию.

Нам нужно создавать новую тактику раннего выявления рака, внедрять полномасштабные скрининговые программы, охватывающие все население. И делать это может только организованная государственная служба, входящая в систему Министерства здравоохранения. При этом противораковая служба должна состоять не из чиновников, которые в этом деле мало что понимают, а из врачей и ученых. Она должна быть полностью интегрирована в головной научный центр, способный объединить под своим началом специалистов, разрабатывать скрининговые программы и, обследуя здоровое население популяционными методами, выявлять ранние формы рака.

Об этом я говорил и писал много раз, но, к сожалению, поддержки не получил. И это при том, что в России, где от рака ежегодно умирает 300 тыс. граждан и почти 3 млн человек находится на онкологическом учете, проблема раннего распознавания злокачественных опухолей стоит острейшим образом. Учтите, что это не самые точные цифры, поскольку статистика у нас хромает на обе ноги, и мы фактически не располагаем достоверной информацией о структуре заболеваемости и смертности.

— А каково вообще сегодняшнее состояние российской онкологии?

 

— Онкология — одна из самых передовых медицинских дисциплин в стране. Эффективность лечения в России зачастую выше, чем во многих других странах, и это благодаря тому, что у нас есть блестящая онкологическая школа. Причем школа очень многообразная, в которой существует несколько лидирующих направлений, конкурирующих друг с другом и совершенствующихся в процессе этой конкуренции. Самое же крупное российское онкологическое учреждение — то, которым я руковожу. РОНЦ имени Н.Н. Блохина РАМН — один из крупнейших научно-исследовательских онкологических центров в мире и единственное медицинское учреждение в России, где оказываются все виды онкологической помощи и взрослым, и детям.

— В этом году вступил в силу новый закон об обязательном медицинском страховании, причем и предыдущая структура ОМС, и нынешняя вызывают немало дискуссий. А что вы думаете о сложившейся в России системе ОМС?

 

— Я бы сказал, что в России создана сенсационная модель страховой медицины. Есть классическое правило: модель здравоохранения должна соответствовать модели страхования. Страховая медицина возникала во второй половине XIX века в тех странах, где государство не имело в собственности всю инфраструктуру здравоохранения, то есть клиники, больницы, госпитали, медицинские институты находились в частных руках. Для того чтобы защитить граждан от беспредела медиков, которые нередко неимоверно задирали цены на свои услуги, государства законодательными актами принудили работодателей покупать медицинские услуги для своих работников и членов их семей. А так как это дорого, было организовано страховое сообщество.

В России исторически сложилась другая система: у нас государственная модель здравоохранения, и 41-я статья Конституции РФ гарантирует гражданам страны бесплатную медицинскую помощь, на это выделяются бюджетные средства и, соответственно, собираются налоги. А затем государственные деньги передаются в частные страховые компании для финансирования государственных же медицинских учреждений. Частные страховые компании — абсолютно ненужный посредник в этой модели. Как сказал один умный человек, это примерно то же самое, что модернизировать двигатель внутреннего сгорания, приделав к нему паровой котел.

В принципе первое, что нам нужно было сделать, — вообще отказаться от обязательного медицинского страхования. Если вы подсчитаете, сколько бюджетных денег уходит сегодня на содержание аппарата страховых компаний, то просто ужаснетесь. Это абсолютно порочная модель для нашего здравоохранения, которая ведет в никуда.

Страховые компании, работая с бюджетными деньгами, определяют стоимость услуг медицинских учреждений, которые находятся в государственной собственности. Именно отсюда началась эта активность с созданием современных стандартов оказания медицинской помощи. Вот вы бы хотели, чтобы вас лечили по стандарту? Я не хотел бы, да, думаю, и никто не захочет. Вместе с тем эти стандарты нам навязываются.

У нас вообще наблюдается полный кавардак с точки зрения финансирования лечебных процессов. Стоимость медицинских услуг по системе ОМС сильно занижена. В одной палате могут находиться пациент по ОМС, лечение которого стоит копейки, и пациент, получающий так называемую высокотехнологичную медицинскую помощь по прямому государственному финансированию — например, онкологический больной, на лечение которого выделяется 109 тыс. руб., чего, кстати, тоже мало.

То есть фактически в России нет единого государственного подхода к финансированию системы здравоохранения.

— Похожая ситуация сложилась, на мой взгляд, с созданием отечественной фармацевтической и медицинской промышленности, без которой о развитии здравоохранения не может быть и речи. Государство заявляет о своей поддержке этой отрасли, но ничего не меняется к лучшему…

 

— О необходимости создания в России собственной медицинской и фармацевтической промышленности профессиональное и научное сообщество непрерывно говорит уже лет 10—12. Мы даже предлагали, как это сделать. Совершенно ясно, что создать современную фармацевтическую, медицинскую промышленность в одночасье и «на коленке» Россия не сможет, потому что технологически мы отстаем от передовых стран на 45—50 лет. Значит, нужно формировать условия, при которых передовые концерны сами будут строить здесь свои заводы. По этому пути пошел Китай, где еще совсем недавно не было никакой фармацевтической промышленности, а сегодня их препараты уже продаются по всему миру. Так сделали и многие другие страны.

Такова была и суть наших предложений, но никакого отклика на них мы не получили. Сегодня, к сожалению, в России никто не хочет обсуждать с профессиональным сообществом, как наиболее оперативно и рационально развивать российское здравоохранение. И думаю, что, пока наше руководство не будет опираться в своих решениях на профессионалов, к лучшему ситуация не изменится.

— А почему мнение профессионалов не востребовано?

 

— Это вопрос не ко мне. Видимо, таков регламент работы правительства, что оно взаимодействует лишь с органами исполнительной власти, то есть само с собой. Поэтому все проблемы здравоохранения президент страны и правительство знают только от министров. За те пять лет, что я возглавляю РАМН (интервью проходило в конце февраля 2011 года, за неделю до новых выборов президента академии. — Ред.), никому из руководства страны ни разу не пришло в голову спросить президиум РАМН или лично меня о проблемах, существующих в медицинской науке и в здравоохранении. И это при том, что за те самые пять лет у нас было немало громких конфликтных ситуаций с Минздравсоцразвития и с предыдущим министром Михаилом Зурабовым по поводу реформирования здравоохранения.

Сейчас я по идейным соображениям оставляю пост президента РАМН. Меня уговаривали участвовать в выборах на второй срок, но я категорически отказался, потому что не вижу перспективы.

— Есть ли, на ваш взгляд, будущее у РАМН?

 

— Думаю, что нет, к сожалению. Субъектом бюджетного планирования деятельности РАМН является Министерство здравоохранения и социального развития РФ, и поэтому тезис о том, что РАМН — независимая государственная академия, на деле является виртуальным. О какой независимости и самостоятельности медицинской науки может идти речь, если ее финансирование определяют чиновники, которые по своему разумению, ни с кем не согласовывая, могут срезать любой объем финансирования?

Между медицинской академией и министерством неизбежна конфликтная ситуация, потому что академия — это единственный профессиональный экспертный медицинский орган в стране. На проекты министерства всегда поступают рецензии от наших академиков, и в них нередко звучат критические замечания, а это раздражает чиновников, мешает им «работать». Поэтому в данном смысле РАМН малоэффективна. Хотя на самом деле медицинская академия — это передовой орган, который должен тянуть за собой практическое здравоохранение. Я неоднократно говорил, что РАМН и министерство — это лошадь и телега. Наука, лошадь, тянет за собой министерство, двигает здравоохранение. Все лучшее, что имеет сегодня российское здравоохранение, сделала академическая наука. И мне кажется, министерство должно быть заинтересовано в сильной медицинской академии как независимом экспертном профессиональном органе, который вовремя может подсказать, туда мы едем или нет.

С точки зрения субординации медицинская академия полностью зависит от позиции Минздравсоцразвития. Например, усилиями министерства была сорвана наша последняя выборная сессия. Минздрав нам ее не согласовал, хотя мы не просили ни денег, ни чего-то другого. Дело в том, что в 2008 году вышло постановление правительства, регламентирующее численность действительных членов всех государственных академий. Другим отраслевым академиям состав был установлен по факту, а РАМН численность занизили на 78 человек. То есть, чтобы провести выборы новых членов, мы должны ждать пока «вымрут» 78 академиков, а потом еще 50. На это, как мы подсчитали, потребуется 10—15 лет, а пока РАМН следует забыть о привлечении талантливой молодежи. Новые действительные члены могут появиться в академии и при выдаче дополнительного разрешения правительства. С такой просьбой мы многократно обращались во все инстанции, но результат до настоящего момента нулевой.

Все это говорит об отношении государства и к медицинской академии, и к медицинской науке в целом — она мало кому интересна по-настоящему.

— Вы сказали немало горьких слов о сегодняшнем состоянии российского здравоохранения. А похвалить его есть за что?

 

— Только за то, что мы, несмотря ни на что, сумели сохранить свой научный и профессиональный потенциал, накопленный силами нескольких поколений российских врачей и ученых. К сожалению, сегодня мы не очень активно движемся вперед и в силу своего колоссального технического отставания не имеем права называть себя передовой страной. Мы можем гордиться своими крупными федеральными медицинскими центрами, работающими на уровне современных мировых клиник и не уступающими им ни по одному показателю. Эти центры оснащены самым современным оборудованием, но там вы не найдете ни одного отечественного аппарата, все произведено крупнейшими международными концернами — Siemens, Philips, GE, Hitachi и др. То же самое с лекарственными препаратами. Но технологическое отставание преодолевается достаточно легко. О том, как это можно сделать, я уже сказал.

Главное, что мы сохранили своих профессионалов. Как специалисты, российские медики великолепно находят общий язык с коллегами из-за рубежа. Однако, если в ближайшее время мы не получим поддержки руководства страны и не будем иметь условий для развития и приумножения своих научных и профессиональных школ, потеряем и это свое преимущество.

— А как вы оцениваете уровень подготовки сегодняшних молодых врачей?

 

— Вынужден констатировать, что уровень подготовки молодых специалистов упал резко, катастрофически. Я это вижу, принимая экзамены в ординатуру нашего института у выпускников московских вузов и обучая студентов Первого московского медицинского университета, где руковожу кафедрой онкологии. Думаю, это связано, во-первых, с неэффективными и неадекватными потребностям медучреждений программами обучения в вузах — наше высшее медицинское образование, впрочем, как и вся система образования, после ее модернизации хромает, а во-вторых, с тем, что быть врачом сегодня не престижно. Здравоохранение у нас перешло в сферу обслуживания, а это стратегическая ошибка. В России сейчас медик — профессия низкооплачиваемая и неуважаемая. Кто сегодня является у нас главным объектом критики с точки зрения коррупции? Милиционеры и врачи. И я верю, что многие медицинские работники берут взятки, более того, даже знаю, что такое имеет место быть, и в большом количестве. Но я также знаю, почему это происходит: потому что большинство наших врачей — люди нищие.

— Почему же тогда наши молодые люди все равно идут учиться на врачей?

 

— Потому что врач — очень красивая профессия. Потому что перед врачом стоят благородные цели — помочь человеку, спасти ему жизнь, продлить его жизнь. Молодежь это привлекает. Однако в последующем молодой медик встречается с такими примерами и ситуациями, что его энтузиазм резко идет на убыль. А потом он становится более зрелым, заводит семью и очень часто перековывается: многие вообще бросают медицину и уходят в бизнес, торговлю.

Должен сказать, что в меру своих сил и возможностей мы работаем над укреплением кадровой системы здравоохранения. Учим молодых специалистов, воспитываем их, пытаемся привить им основные нравственные принципы, которыми должен руководствоваться врач. Мы не устаем повторять, что врач должен быть не только профессионалом, но и нравственным человеком.

— То есть клятва Гиппократа остается в силе?

 

— Конечно. Клятву Гиппократа никто не отменял. Хотя на самом деле очень мало людей ее действительно читали, а там написано очень много интересного для обывателя. Ну, например, есть вот такое обещание: «Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла». Фактически же в клятве Гиппократа изложены все нравственные принципы, по которым мы сегодня воспитываем молодежь. По крайней мере в РОНЦ им. Блохина, пока я отвечаю за этот центр.

— В заключение отступим от медицинской тематики. Вы охотник и даже иногда шутите, что медицина — ваше хобби, а охота — профессия. А как сочетаются профессия врача, призванного поправлять здоровье людей, и сущность охотника, убивающего живых существ?

 

— Охотник не убивает зверя, а добывает его, а для этого нужно много чего знать и уметь. И вообще, это очень дискуссионный вопрос. Человек исторически приспособлен к тому, чтобы либо приручать диких существ для своей пользы, либо добывать их для прокорма. Добыча зверя — это, если хотите, искусство, а не просто убийство. Кстати, многие мои коллеги, врачи и хирурги в том числе, не чужды этому занятию.

К тому же я потомственный охотник. Я с раннего детства жил в атмосфере охотничьей команды. Все мужчины в моем роду занимались охотой — и дед, и отец, и дядя. Лет с шести они начали брать меня с собой на охоту, и первое время это было очень трудно: и спать не дают — ведь вставать приходилось в три часа ночи и ехать на велосипеде «Орленок» куда-то в болота, и мокрый постоянно, потому что они меня как спаниеля использовали — постоянно приходилось лазить по болотам и доставать дичь. Но отказаться было невозможно, это была очень жесткая охотничья компания, а дедушка был особенно строг. Когда мне было лет 12—13, он подарил мне одноствольное ружье 20-го калибра, дал шесть патронов и сказал: «Миша, добудь шесть уток». Мальчик-то я был умный и сообразил, что влет по утке не попаду, и поэтому всю охоту проползал на животе между кустами камыша, стреляя птицу на воде. Три раза попал, а три промазал. И вот приношу я свою добычу деду и говорю: «Я добыл три утки!» А он взял палку и ударил меня три раза по заднице со словами: «Я сказал шесть, а не три!» Так он вырабатывал ответственность за выстрел.

Это была команда настоящих охотников, каких сейчас очень мало осталось. Там не прощались никакие нарушения правил охоты, даже самые минимальные. Эту школу я прошел в полном объеме.

В общем, дискуссия дискуссией, но так уж повелось, что для многих, и для меня в том числе, охота — отличный способ восстановиться физически и психологически после тяжелой рабочей недели.


Михаил Иванович Давыдов — директор Российского онкологического научного центра им. Н.Н. Блохина РАМН, член президиума Российской академии наук, действительный член Российской академии медицинских наук, доктор медицинских наук, профессор.

М.И. Давыдов родился 11 октября 1947 года в г. Конотопе Сумской области Украины.

После учебы в Суворовском училище и трехлетней службы в ВДВ поступил в Первый московский медицинский институт им. И.М. Сеченова. В 1975 году после окончания вуза был распределен в торакальное отделение Института экспериментальной и клинической онкологии (ныне РОНЦ им. Н.Н. Блохина), где прошел аспирантуру и ординатуру. В 1980 году защитил кандидатскую диссертацию на тему «Комбинированные резекции и гастроэктомии при раке проксимального отдела желудка». Результаты длительной научно-практической работы были обобщены М.И. Давыдовым в докторской диссертации на тему «Одномоментные операции в комбинированном и хирургическом лечении рака пищевода», которую он защитил в 1988 году.

Михаил Иванович занимал должность руководителя хирургического отделения торакоабдоминальной онкологии НИИ клинической онкологии, затем заместителя директора Онкологического научного центра по научной работе и директора НИИ клинической онкологии. В 2001 году стал директором РОНЦ им. Н.Н. Блохина РАМН.

В 2003 году М.И. Давыдов избран действительным членом РАН, в 2004-м — действительным членом РАМН. В 2006–2011 годах занимал пост президента РАМН.

М.И. Давыдов известен как один из ведущих в мире специалистов в области торакоабдоминальной онкологии. Он посвятил свою научную и практическую деятельность созданию новых и совершенствованию существующих методов хирургического лечения рака легкого, пищевода, желудка, опухолей средостения.

Михаил Иванович — создатель школы хирургов-онкологов, занимающихся вопросами уточненной диагностики и совершенствования лечения злокачественных опухолей с применением самых современных достижений различных направлений экспериментальной и практической онкологии. Он является автором более 20 изобретений и рационализаторских предложений, нескольких сотен публикаций и монографий.

М.И. Давыдов — заведующий кафедрой онкологии Первого московского государственного медицинского университета им. И.М. Сеченова.

Заслуженный деятель науки РФ.

Удостоен Государственной премии РФ в области науки и техники, кавалер ордена Почета, лауреат общественных премий.

Председатель ассоциации директоров онкологических и радиологических институтов стран СНГ. Член Международной коллегии хирургов, Американского и Европейского хирургических обществ, правления Московского онкологического общества.