Владимир СОЛОВЬЕВ: чем бы я ни занимался, все равно останусь собой

 

Текст | Юрий КУЗЬМИН
Фото | архив В. СОЛОВЬЕВА

Известный журналист и публицист Владимир Соловьев, уйдя с телевидения, стал жестким телекритиком. Оппонент пропагандистской модели телевидения, он убежден, что она наносит колоссальный вред общественному развитию.

— Владимир, что, на ваш взгляд, происходит сейчас с информационным и политическим вещанием на российском телевидении? В какую сторону мы идем?

 

— Мне не очень корректно об этом говорить, потому что я больше не принимаю участия в телевизионной жизни. Поэтому важно, чтобы в том, что я сказал, не прозвучали бы слова обиженного. Прежде всего, я вижу падение уровня профессионализма в телевизионных передачах, потому что существует очень небольшой круг людей, которых просто можно приглашать и которые хоть как-то интересны, и очень небольшой круг тем, которые действительно можно обсуждать или же которые разрешается обсуждать. Из-за этого происходит некая профессиональная деградация.

Большинство телевизионных передач о политике, я не говорю сейчас о новостных программах, построены в нарушение жанра: в них нет драматургии. То есть в профессию пришли пропагандисты, и из нее ушли телевизионщики.

— У меня как раз вопрос об этом. Информационно-политическое вещание сегодня — это журналистика, публицистика или все-таки больше пропаганда?

 

— Информационное вещание стало пропагандой, к сожалению.

— В самой пропаганде нет ничего плохого…

 

— Нет, если она сделана профессионально. Но если эта пропаганда из-за каждого угла кричит о пропаганде, то она теряет свой смысл. Поэтому, на мой взгляд, сегодня информационное вещание технически растет: появляются очередные новостные студии, новые технические возможности. Но только сказать-то нечего…

И поскольку сейчас такое время, когда политика требует новой подачи информации, показа по-иному, когда старые герои уже ушли, а новых не появляется, да и само время изменилось: народ уже не засматривается заседаниями Верховного Совета, его надо «приковать», заинтересовать — тогда и о политике надо говорить, если угодно, в совершенно иной стилистике. Точно так же, как юмор на нашем телевидении претерпел изменения, а от «Аншлага» мы перешли к «Прожекторперисхилтон», и в политике от скучных, случайных, орущих шоу, каждое из которых буквально кричит: «Нам не удалось стать передачей “К барьеру!”», надо переходить к новому формату, к новому жанру.

— А «К барьеру!» уже не нужно?

 

— «К барьеру!» было нужно, когда это было «К барьеру!». Но любое псевдо-«К барьеру!» не имеет смысла — эти программы хуже, чем «Барьер», потому что они не взяли его драматургию, попытались сделать что-то новое, а не получилось. «К барьеру!» было идеальной драматургической формой, придуманной моим шеф-редактором Гаянэ Самсоновной Амбарцумян. Там мог работать я, мог работать не я — это совершенно другой вопрос.

Но когда пытаются сделать передачи типа «К барьеру!», но не по-настоящему «К барьеру!» — это, во-первых, видно невооруженным глазом, а во-вторых, уходит чистота жанра, уходит противостояние. И если в передаче «К барьеру!» людям было интересно смотреть, как граждане спорят друг с другом, то в других передачах граждане спорят в воздух, а параллельный ор по своей природе бессмыслен. Поэтому, к сожалению, политическое вещание как таковое сходит на нет.

Попытки сделать интересные, умные разговоры получаются скучными, поскольку, когда считают, будто для того, чтобы сделать интересную и умную передачу, надо взять условно любых говорящих экспертов и Жириновского — интересно не получается. Должны быть и телевизионная форма, и драматургия, и, конечно, исполнители.

— То есть должно быть своего рода шоу?

 

— Обязательно. Шоу всегда необходимо.

— На нашем телевидении политических шоу практически не осталось.

 

— Шоу у нас сколько угодно, в этом-то и проблема. Беда в том, что в передачах нет продуманной драматургии.

— А вообще сейчас телепублицистика нужна?

 

— Телепублицистика будет нужна всегда, пока люди живут и переживают, пока их что-то волнует. Ну, например, по накалу эмоций и по интересу великолепную передачу сделала Маша Ситтель на РТР. («Специальный корреспондент». — Ред.). Поздней ночью они беседовали по поводу наркотиков. Аркадий Мамонтов снял страшный репортаж, в студию пришли интересные гости. Но форма подачи была настолько печальной, что и эмоциональность Маши (а она хорошая ведущая), и интересные участники, и замечательный сюжет — все это несколько потерялось. К тому же эту программу зачем-то поставили так глубоко ночью, что ее мало кто мог видеть.

— Есть такая точка зрения, что сегодняшнее отечественное информационное телевидение по своей бессодержательности и неадекватности происходящему на самом деле все больше напоминает телевидение поздней брежневской эпохи. Согласны ли вы с таким мнением?

 

— Нет. Оно ошибочно: пропаганда в советское время была на 30 голов выше, чем то, что есть сейчас. Ведь тогда было что пропагандировать, была идеология. На основании всего этого был выстроен четкий и понятный идеологический механизм.

Эта идеологическая машина была омерзительна, она могла быть идеологически чуждой народу — как угодно, но ее нельзя было упрекнуть и в отсутствии понимания того, для чего все это делается, и в отсутствии понимания телевизионных законов. Как бы нам это ни было неприятно, но тогда пропагандой занимались высокопрофессиональные люди.

Это то же самое, что сравнивать документальные фильмы, которые выходят сейчас, и документальные фильмы, снятые, скажем, Лени Риффеншталь. Если оставить в стороне идеологию, то уровень профессионализма Риффеншталь ни у кого не вызывает сомнений. Или, например, те фильмы о войне в Южной Осетии, которые делают в наше время, нельзя сравнивать с гениальным «Обыкновенным фашизмом» Михаила Ромма. При всем моем уважении к сегодняшним документалистам Ромм-то, конечно, на 30 голов выше, тут и говорить не о чем.

Получается ситуация в чем-то парадоксальная. Идеологии сегодня нет, и это удивительно: такая великая страна, как Россия, впервые за годы своего существования живет, по большому счету, вне идеологии! Поэтому и политические шоу у нас получаются не пропагандистские, а либо «ура-патриотические» (но патриотизм без идеологии тоже выглядит слабовато), либо через две секунды после криков «Ура» и «Да здравствует!» мы просто видим пустые глаза и слышим лживые возгласы.

— Выход какой-то есть?

 

— Выход есть всегда. Существует множество профессиональных людей.

— А они сейчас нужны?

 

— Профессионалы всегда нужны, в какое-то время они могут быть востребованы, в какое-то время нет. Но на телевидении сегодня работает множество выдающихся профессионалов, им просто надо дать возможность работать, не мешать. Ясно, что сомнений в их профессионализме нет.

Это тот же Константин Эрнст, который делает лучшее в мире (я вполне объективен), развлекательное вещание, или тот же Олег Добродеев, который лучше всех в мире знает, что такое информационное вещание.

Профессионалы должны понимать свою задачу. А сформулировать ее должно государство. Ведь, как это ни чудовищно звучит, но Суслов был не так уж и плох…

— А наше государство понимает, какую задачу оно должно сейчас сформулировать?

 

— На мой взгляд, нет, и в этом как раз кроется большая проблема. Происходит метание из стороны в сторону, а в журналистике попытки угодить всегда заканчиваются плохо.

— Было впечатление, или это на самом деле так, что вы одно время поддерживали «Единую Россию»?

 

— Я и сейчас ее поддерживаю. Дело в том, что я всегда был человеком правых взглядов, а сейчас у нас очень забавно получилось: как это ни странно, на правом фланге оказалась именно «Единая Россия». Если посмотреть на законы, которые предлагает и принимает «Единая Россия», то нетрудно увидеть, что это единственная партия, которая продвигает в Думе абсолютно правые экономические идеи, защищающие частную собственность, пытается каким-то образом ограничить чиновничий беспредел… Это смешно и парадоксально.

Потому что, с одной стороны, в «Единой России» море чиновников, на которых посмотришь, и сразу рыдать хочется, а с другой — там есть молодые талантливые ребята, которые уже себя очень здорово показали. Это, например, Владимир Мединский, Андрей Воробьев, Володя Груздев — люди, которые, на самом деле, по своим взглядам абсолютно соответствуют моим представлениям о том, что надо делать. И в жизни они чего-то добились, например Груздев и Баринов и повоевали, и бизнесом занимались, и понимают, что это такое. А за кого еще голосовать? За ЛДПР — несерьезно, коммунисты мне идеологически неприятны… А СПС больше нет. На правом фланге сейчас никого нет кроме «Единой России».

— А почему на правом фланге никого нет?

 

— Потому что у правых нет идеологии. Они не могут ее сформулировать.

— Я много лет голосовал за правых, но потом это все в какой-то цирк превратилось…

 

— Совершенно верно. И я так же голосовал, а потом никого не осталось. «Яблоко» сначала стало совсем левым, а потом вообще закатилось. Остальные правые сами собой исчезли. Какие же это правые, когда они себя сейчас так непонятно ведут! Когда мы говорим, с одной стороны, о таких ярких личностях, которые были на правом фронте вначале, скажем о Немцове, Хакамаде, и, с другой стороны, о сегодняшних лидерах правых, таких как Бовт, Гозман, Титов, то какие эмоции вызывают последние? При всем моем уважении, это люди совершенно другого уровня.

— Год назад правым разрешили создать партию, но даже просто выступать единым фронтом у лидеров «Правого дела» не получилось — они уже успели переругаться за это время…

 

— Об этом и речь. Очень правильно подмечено! Ведь нельзя любить власть до потери сексуальной ориентации. А это с правыми происходит вечно. Они никак не могут определиться в том, какие они. А с этим надо определиться, надо отчетливо это понимать.

Поэтому получилась совершенно забавная и вместе с тем печальная ситуация, когда на правом фланге оказалась «Единая Россия», и она хоть что-то делает.

— Но ведь «Единая Россия» фактически выдавила всех своих политических оппонентов, хотя они, может быть, и стоили того…

 

— Политика же вещь жестокая: выдавить можно только того, кто выдавливается.

— Русские демократы почему-то никогда не могут договориться между собой, и их всегда выдавливают, еще с февраля 1917 года…

 

— Русские демократы должны сформулировать, что они хотят, кроме любви к себе. Пока же русский демократ, пришедший к власти, становится страшен. Настоящим «душителем свободы слова» был, например, Чубайс: оказавшись во главе Администрации президента, он заявил редакторами СМИ, что теперь нужно все согласовывать. Справедливости ради надо сказать, что тогда, в 1996 году, он боялся, что к власти могут прорваться коммунисты…

Несмотря на то что я в опале, я по-прежнему поддерживаю многое из того, что делают и Путин с Медведевым, и «Единая Россия». При этом я и критикую многое из того, что они делают. В православии есть такой тезис: «Ненавидь грех, но люби грешника». Для меня это важно.

Я пытаюсь критиковать конкретно то, что мне не нравится, а не абстрактно ругать всех и все подряд. Например, транспортный налог я считаю грабительским по своей сути. И когда нам его на полном серьезе навязывают, не могу молчать.

— Не только транспортный, сейчас навязывают и другие налоги, в том числе и налог на недвижимость…

 

— Да, и налог на недвижимость тоже. Но транспортный вообще сумасшедший, просто не имеющий под собой никаких оснований…

— А переход от ЕСН к страховым взносам, который с 2011 года серьезно увеличит налоговую нагрузку на предприятия….

 

— Да, у меня давно есть одно рацпредложение. Я считаю, что пора нашим руководителям действовать методом Гаруна-аль-Рашида. Надо Дмитрию Анатольевичу Медведеву переодеться простым российским бизнесменом и попробовать что-нибудь растаможить, заплатить налоги… Потому что, пока ему кажется, что в нашей стране можно заниматься бизнесом, шансов нет.

— Это действительно невозможно. Практически все, что власть говорила о поддержке бизнеса в начале кризиса, на деле отменено…

 

— Знаете, я никогда не верю в то, что обещают… Я очень хорошо отношусь к тому, что люди замечательно говорят. Я был знаком с Дмитрием Анатольевичем Медведевым еще до того, как он стал президентом. Он производит действительно очень приятное впечатление. Глубокий, профессионально очень въедливый человек, все в этом плане хорошо.

Я помню, когда Дмитрий Анатольевич занимался национальными проектами, он знал про каждый из них все досконально, и сейчас это ощущается. Мало того, те области, которые поддерживаются национальными проектами, в период кризиса чувствуют себя существенно лучше, чем остальные. Но ведь наверху можно планировать что угодно, а жизнь-то на самом деле другая! Коррупция вообще, и судебная в частности, страшная! Вспомним, первое, о чем говорил Дмитрий Анатольевич, когда стал президентом, — о необходимости реформировать судебную систему и борьбе с коррупцией. И где все это?

— Как вы оцениваете свое амплуа?

 

— Я — Соловьев.

— Это такая профессия — «Соловьев»?

 

— Я Соловьев, и мне нравится думать. Мне нравятся разные формы мыслительной активности — работа над книгой, радиоэфиры, разнообразные телевизионные формы, лекции, общение с людьми… Люди мне очень интересны. Я смотрю на них, общаюсь с ними.

И, повторюсь, мне нравится думать. Это иногда принимает разные формы, они могут быть веселыми, могут быть грустными. Вот, например, что происходит сегодня? (Интервью проходило 13 октября 2009 года. — Ред.) Вся страна хоронит Япончика. У нас чуть ли не прямые телетрансляции и радиорепортажи с похорон. В Москве сегодня милиционеры на улицах разве что не в белых рубашках, и все новости только о похоронах. Послушайте, но ведь должно же быть какое-то чувство меры…

— Быть Соловьевым — это легко, тяжело, перспективно?

 

— Это страшно тяжело. Во-первых, ты постоянно живешь в окружении дикой лжи. То есть мало того, что тебя рассматривают под микроскопом, тебе еще постоянно лгут, и о тебе постоянно лгут. Потому что тебя боятся, тебя надо забить, скомпрометировать. У нас же как? Если ты говоришь: «Дважды два четыре», то тебя тут же прерывают: «А кто это сказал? А вы знаете, что он на самом деле такой-сякой…». И дальше начинается перечисление всех моих машин и имущества.

Правда, половину перечисляют не моего, а, например, принадлежавшего когда-то моей первой жене, оценивая при этом ее несчастную малюсенькую «хрущевку» в $1,5 млн. Может быть, кто-то из тех господ эту квартиру купит за такие деньги?

Да, я действительно относительно богатый человек, потому что все 90-е годы занимался бизнесом и пришел в журналистику уже состоятельным человеком, причем никогда этого не скрывал. Но это не суть важно — важно следить за мной, угрожать мне, моей семье. Все это не очень приятно.

Но тем не менее, когда ты что-то реально делаешь и неожиданно вдруг помогаешь другим людям, это того стоит.

— Дальнейшие планы такие же — оставаться Соловьевым в профессии?

 

— А у меня нет другого выхода, чем бы я ни занимался, я все равно останусь собой. Я таким родился, это некая генетическая аномалия. Мама всегда очень удивлялась: я с детства был свободным, абсолютно свободным человеком.

— Вам легче работается на телевидении или на радио?

 

— Это абсолютно разные жанры, оба колоссально интересные. На радио, конечно, объективно говоря, тяжелее. Там у тебя меньше красок, нет видеоряда. Телевидение мне дает фантастический драйв, я его обожаю.

И, конечно, сейчас будучи лишен любимой профессии, я чувствую себя примерно так же, как в 30-е годы чувствовали себя люди, которым товарищ Сталин сказал: «Нэ надо!» Чувствую себя как рукопись, которую положили в стол, и мне это очень не нравится…

— Какова роль радио в информационно-политическом вещании по сравнению с телевидением? Насколько вы считаете важной эту роль?

 

— Мне сложно судить — здесь я не могу быть объективным. Но когда я проводил первую акцию, придуманную слушателями «Серебряного дождя», — «Белые ленточки», вся Москва украсилась белыми ленточками, и это было ново и очень здорово. Потом такое стали перенимать все кому не лень.

Радио неожиданно может поднять людей нереально высоко. Например, все мои громкие разоблачения, которые я сделал по судебной системе (они в конечном итоге и привели к тому, что я потерял работу на телевидении), были озвучены на радио. Так что роль радио очень важна. Ведь радио дает возможность «размять» тему и услышать людей, тут совершенно другие возможности по погружению в материал, чем на телевидении. Поэтому радио это ого-го!

— А информационно-политическое вещание на радио? Я выяснял среди своих знакомых, и удивился, узнав, что очень мало людей слушают политические радиопередачи.

 

— Могу сказать, что меня слушают уже 13 лет, а «Серебряный дождь» — одна из самых популярных московских радиостанций. Среди наших слушателей и Герман Греф, и Аркадий Дворкович, и Игорь Шувалов, и многие другие очень серьезные люди.

— Они слушают Соловьева?

 

— Да, они слушают меня, потому что им интересно. Надо просто делать передачи так, чтобы слушателям было интересно.

— Что надо сделать, чтобы быть Соловьевым?

 

— Надо любить людей. Надо понимать, что их волнует, и не врать им. Надо пытаться докопаться до истины. Надо забавлять слушателей, печалить их, смеяться и рыдать вместе с ними, жить их жизнью.

— Прямо по Окуджаве…

 

— Конечно. То есть надо абсолютно точно попадать в то, что волнует людей. Я и пришел на радио потому, что однажды подумал: «О чем говорят все эти ведущие? Господи, чушь какая! Мы же, слушатели, думаем совсем о другом. Неужели весь мир сходит с ума?!»

Вот так, в то время, когда я занимался бизнесом, меня совершенно случайно позвали работать на радио. Я благодарен радиостанции «Серебряный дождь» за то, что мне дали возможность работать несмотря ни на что, какие бы ветры ни дули. Работать здесь мне очень нравится.

— Вопрос самый банальный — каковы творческие планы?

 

— Мне очень нравится писать. И мы сейчас с Колей Злобиным задумали книгу, которая называется «Путин. Медведев. Что дальше?».

Вообще, очень интересная тема. Любопытно, как дальше будет складываться система двух сильных лидеров в России. Ведь такого в истории нашей страны никогда еще не было.

— Но в тексте вы так не реализуетесь, как на телевидении, на радио…

 

— Реализуюсь тоже неплохо. Каждая из моих книг продается тиражом минимум 100—200 тыс. экземпляров (более подробно о книгах и творчестве Владимира Соловьева читайте на сайте www.vsoloviev.ru — Ред.).

— Однако в такой работе нет непосредственного контакта со зрителем, слушателем…

 

— Это правда. Зато книга дает возможность потом возвращаться к ней, и не раз. У меня так получилось, что все книги, которые я написал, стали не только бестселлерами, но и лонглайферами. Сколько лет прошло с тех пор, как я написал «Русскую рулетку», а ее до сих пор покупают. Писать книги для меня тоже очень важно.

— Есть какие-то шансы вернуться на телевидение?

 

— Не знаю. Я всегда готов вернуться.

— Сами будете для этого предпринимать какие-то действия?

 

— А самому ничего нельзя сделать. То есть ни у кого нет иллюзий о моем профессионализме и возможностях. Даже те, кто меня ненавидит, уважительно относятся ко мне как к профессионалу. Так что вопрос здесь скорее в том, когда власть переключит тумблер в положение «Можно».

Но здесь же есть и большая проблема: я не собираюсь целовать кольцо власть имущих и брать на себя обязательства, которые не буду исполнять. Я не могу врать и не вру. Вступать в хитрую систему договоренностей «здесь играем, тут не играем, а тут рыбу заворачиваем» вряд ли правильно.

— Наступит ли когда-нибудь такое время, когда профессия «Соловьев» будет опять востребована?

 

— Пока я не могу об этом говорить. Но вообще в России личность всегда востребована. Ведь кроме профессии «Соловьев» есть, например, еще профессии «Гордон», «Познер» и другие. К этим людям я отношусь по-разному, но они бесспорно интересны и зрителям, и читателям, и слушателям. Есть профессия «Радзинский», и еще немало других «профессий». И это нормально.

Мы же вообще страна личностей, об этом надо не забывать. Нас так долго учили быть верными холуйскому общепролетарскому делу, представляться такими маленькими, серенькими Акакиями Акакьевичами, что мы вдруг неожиданно сами для себя стали пытаться в это верить, но на самом деле мы не такие.

Нет простых людей, все люди очень сложные, многогранные. Если уж Ильич писал о том, что даже электрон так же непознаваем, как атом, то человек вообще непознаваем и неисчерпаем. Человек — это вселенная, абсолютная вселенная, и поэтому здесь складывается настолько разнообразная система отношений.

Человеку надо просто не бояться поверить в собственную глубину. Мы же очень интересные. Посмотрите, сейчас мы живем во время, когда механическое возрождение религиозности стало сменяться реальным возрождением. Патриарх становится духовным лидером нации, не только номинальным, но и реальным.

— Каковы ваши жизненные ценности?

 

— Довольно трудный вопрос. Очевидно, что надо стараться сегодня быть чуть лучше, чем ты был вчера. Но, наверное, главная жизненная ценность — очень четко и ясно слышать то, что называется голосом совести, и следовать ему. А это иногда очень тяжело, и порой хочется этот голос приглушить и где-то смалодушничать, так как понимаешь, что тогда будет и комфортней и приятней. Это-то и страшно, ведь так поступать нельзя.

— Никогда?

 

— Себя предашь — не вернешься. Это дорога в одну сторону. Знаете, я смотрю на некоторых и думаю: а ведь я их помнил, когда с ними еще можно было здороваться, а теперь это уже невозможно.

— Все происходит как в знаменитом фильме «Конформист». Хотя большинство людей в душе, наверное, конформисты…

 

— Ну, с одной стороны, некий конформизм представляется нам естественной возможностью выживания. А с другой — вспоминаешь слова Христа о том, что враги человеку — домашние его. Бывает, что сражаешься как неистовый Савонарола за что-то, приходишь домой и слышишь: «Что же ты делаешь! О детях подумал?» И это тоже справедливо.