Александр АУЗАН: потребуется новая экономическая  теория

Статью Пола Кругмана мы попросили прокомментировать известного российского экономиста, заведующего кафедрой прикладной институциональной экономики экономического факультета МГУ доктора экономических наук, профессора Александра Аузана.

— Александр Александрович, как вы в целом оцениваете статью Кругмана?

 

— Статья очень интересная. Хотя и иллюстрирует давно известный принцип: как генералы готовятся к прошедшим войнам, так и экономисты — к прошедшим кризисам.

Многие абсолютно верные мысли Кругмана о том, почему хозяйство развивается не так, как предполагали экономисты, совершенно не новы. Уже лет 30—40 ряд направлений экономической мысли концентрируется на ограниченной рациональности, положительных трансакционных издержках и ограничениях эффективности рынков.

Кругман довольно четко расставил акценты во взаимоотношениях между неоклассикой, старокейнсианским и неокейнсианским направлениями. Но уже четыре десятка лет существует неоинституциональное направление, которое вышло как с главными ровно с теми положениями, которые артикулирует Пол Кругман.

Упомяну, например, что Герберт Саймон получил Нобелевскую премию за исследования ограниченной рациональности еще в 70-е годы. Позже был удостоен Нобелевской премии другой теоретик неоинституционализма — Рональд Коуз.

Он утверждал, что рынки могут автоматически привести к оптимальности, быть эффективными только при нулевых трансакционных издержках. Что даже теоретически невозможно.

Так что разработка альтернативного неоклассике взгляда началась довольно давно и идет весьма активно. Одна из относительно свежих Нобелевских премий — премия 2002 года: знаменитая модель «рынка лимонов» Джорджа Акерлофа. Он доказал на примере рынка подержанных автомобилей, что если потребитель не в состоянии понять истинное качество товара — а пока он не поездил на этой машине и не нарвался на проблемы, он не в состоянии их понять, то конкуренция идет не в плюс, а в минус: в ней будет побеждать недобросовестный участник.

Разве это не относится, например, к рынку деривативов — производных финансовых продуктов? Ведь потребитель не в состоянии оценить их даже по смыслу. В этой ситуации ухудшающий отбор неизбежен: то есть в конкуренции победит тот, кто предлагает товар ненадлежащего качества.

Потому нарастание пузырей, с позиций неоинституциональной теории, вполне объяснимо: в этой модели есть место для их понимания. Рональд Коуз даже сказал, что неоинституциональная теория — это экономическая теория, какой она должна была бы быть. Мне это кажется во многом справедливым.

— Но почему мнение неоинституционалистов не было услышано?

 

— При всей известности неоинституционалистов их школа не была в числе доминирующих в экономической науке. Кругман говорит о монетаризме и неоклассике как главных направлениях, мейнстриме экономической науки — это действительно был до недавнего времени мейнстрим.

При этом Пол Кругман справедливо подчеркивает, что вульгарная форма монетаризма ухудшала взгляды Милтона Фридмана. И другие неоклассики — Альфред Маршалл, Фридрих Хайек — мыслили гораздо шире, чем их последователи.

Еще Маркс писал: гении никогда не делают ошибочных выводов из собственных ошибочных предпосылок — они предоставляют эту возможность эпигонам. Так вот, эпигоны довели монетаризм до красивой картинки, имеющей очень мало общего с реальной экономикой.

Упрощенный взгляд появился во многом как результат математизации экономической науки. Но выяснилось, что уравнения не отражают всех сложностей экономической действительности.

— Можно ли сказать, что этот кризис — одновременно кризис, крупное поражение экономической науки?

 

— В известной мере, это поражение не только монетаризма, но и неоклассики в целом. Кругман многократно повторяет в своей статье, что нельзя стоять на посылках совершенного рынка и полностью рационального поведения человека — это мифическое допущение. Чистая правда! Но эти две посылки, при всей их нереалистичности, широко использовались — потому что облегчали математическое моделирование.

Знаете, один из методологов экономической науки писал, что научное исследование напоминает использование фонарика. Оно возможно в двух режимах: лучевом, когда вы видите только некоторую точку, или рассеянном, когда вы наблюдаете общую картину, но без деталей.

Неоклассика — это лучевой режим. Вы переключаете фонарик тем, что вводите или снимаете эти малореалистичные предпосылки. Ввели предпосылки — получили режим луча, и можете красиво описать какой-то фрагмент хозяйства. Если снимаете эти предпосылки — получается режим рассеянного света, невнятная общая картинка…

Возникает вопрос: почему так долго продержалось доминирование неоклассики? По чисто институциональным причинам: если все идет неплохо, продолжается подъем, вы довольствуетесь тем, что совершенствуете некоторые детали механизма — то есть используете режим луча.

Но в конце концов тряхануло — и понадобилось видение общей картинки. Пусть оно будет не столь красивым, как неоклассические модели, но станет более адекватным действительности.

В результате экономическая теория перестает быть такой лощеной и «всезнающей», зато оказывается более правдивой. За это и ратует Пол Кругман. Интересно, что он фактически повторяет известный парафраз Рональда Коуза (не ссылаясь на него самого): не ждите красоты, но, может быть, вы что-то поймете в реальном мире.

— Насколько кризис — это фиаско предсказательных возможностей экономической науки?

 

— Дело в том, что с предсказанием циклической динамики дело никогда не обстояло слишком хорошо. Несмотря на то что еще в XIX веке было выработано понимание природы кризисов, были разработаны кредитно-денежная теория цикла, монетарная, технологические теории, например шумпетерианская, почти никогда экономисты не могли сказать, когда наступит кризис и какой он будет глубины.

Так что сложности с предсказанием — это не новость. Экономическая наука терпела это фиаско неоднократно…

Мне кажется, главная опасность состоит не в том, что экономическая наука не могла предсказать глубину и специфику кризиса, а в том, что каждый раз возникало малодушное предположение: а может быть, мы уже преодолели хромающую экономику?

Да, экономическая теория всегда утверждала, что спады будут происходить. Но практика подъемов ее как будто опровергала. По крайней мере экономистам и особенно политикам очень хотелось верить, что опровергала…

Всякий раз, когда были длительные подъемы, возникало ощущение: может быть кризисы, рецессии остались в прошлом? Мы не очень поняли, как удалось их победить, но этого явления де-факто уже нет?

— Болезнь прошла сама собой?

 

— Да. А вдруг, чем черт не шутит… Потом разберемся, почему так произошло, найдем обоснование этому феномену.

И в связи с этим мы должны отдавать себе отчет, что проблема ограниченной рациональности касается не только участников рынка, но экономистов и политиков. К тому же экономисты могут выражать те или иные политические, социальные или деловые интересы.

Потому позволю себе гипотезу: чтобы ни происходило в мировой экономике, и дальше будут появляться, с одной стороны, экономисты, предсказывающие по любому поводу новую великую депрессию, и экономисты, рассказывающие, при самых серьезных диспропорциях, что это все мелочи, все хорошо как никогда.

Смотрите: Кругман излагает разногласия между кейнсианством и неоклассикой по вопросу о том, кто должен быть главным регулятором: ФРС или бюджет.

Но ведь и за бюджетом, и за ФРС стоят экономические, политические и социальные группы со своими интересами. Они мотивированы не только на то, чтобы лечить экономические болезни: у них есть и другие задачи.

Есть такое направление — теория общественного выбора, которая со времен ее основателя, Джеймса Бьюкенена, объясняла, чем определяется доминирующий интерес политика, бюрократа или избирателя, как противоречивые интересы накладываются друг на друга…

Возьмем ту же ФРС: она де-факто превратилась в мировой регулятор, но при этом была завязана на интересы совершенно определенных национальных групп США. Подобный конфликт интересов просто обязан был рано или поздно привести к сбою. Потому что интересы регулирования мирового хозяйства и американской экономики совпадали, мягко говоря, не всегда.

Особенно с точки зрения американского политического цикла — ведь политические циклы не менее важно учитывать в экономическом анализе, чем деловые. Понятно, какие мотивы движут властями в начале и в конце цикла, понятно, какие интересы есть у правящей партии и у оппозиции.

Эта проблематика вполне разработана в так называемой новой политической экономии.

— А что представляет собой эта новая политическая экономия?

 

— Ей лет 30—40, она основана на представлении о том, что невозможно рассматривать экономику в отрыве от политических процессов. Есть правительство, связанное с теми или иными политическими партиями, есть группы предпринимателей, имеющих то или иное представительство в политических институтах, — все это оказывает огромное влияние на результирующую экономической политики. Кроме того, очень важен экономический анализ неэкономических объектов. Это, например, экономика права Ричарда Познера, экономическая теория преступлений и наказаний Гэри Беккера — имеющая очень важные, работающие на практике приложения по локализации преступности.

Одно из направлений новой политической экономии — теория общественного выбора — стало вполне канонической дисциплиной, читается в большинстве университетов мира, в том числе и у нас в МГУ. Это все концепции, которые появились на основе ограниченной рациональности, оппортунистического поведения, положительных трансакционных издержек.

— Ограниченная рациональность — насколько она теоретически обобщена, смоделирована в экономической науке?

 

— Этой проблемой экономическая наука занимается очень давно — уже более 100 лет точно. Еще Торстейн Веблен исследовал феномен демонстративного потребления, а также стремление покупать, потому что будет дороже, или присоединяться к большинству, либо вести себя как сноб. Это иррациональные факторы, которые движут поведением потребителей: они противоречат концепции полной рациональности или в основном рационального поведения.

Экономисты выяснили, что рациональность — штука довольно сложная. Рациональность любого субъекта не просто ограниченно рациональна: она по-разному рациональна — в разных ситуациях и в рамках разных отношений. Например, Рейно писал, что предприниматель ограниченно рационален, а потребитель эпизодически рационален: у него мало возможностей анализировать ситуацию, и он движется чаще всего либо за толпой, либо в противовес толпе.

В каком-то смысле потребитель находит таким образом простой и в определенном смысле рациональный способ решения сложной проблемы. Ведь для действительно рационального решения задачи максимизации своего дохода требуется масса разнообразной информации из разных источников…

Потребитель ими не обладает, и потому он выбирает между простыми правилами принятия решений: делать как все, делать не как все; ориентироваться на низкую цену или на высокую цену как показатель качества, перспективы и спроса… Дифференциация этих вариантов, их качественная и количественная оценка предоставляет возможности моделирования.

Кризис дал возможность перегруппировать направления в экономической науке — так было и в эпоху Великой депрессии. Ведь новый курс Рузвельта формулировали малоизвестные институциональные экономисты: Коммонс, Тагвелл, Митчелл, молодой Джон Кеннет Гэлбрейт работал в этой команде.

Это естественно: когда рушится не только картинка, но и реальность, которую она изображала, появляется спрос на людей, которые говорят: вы видели мир не так, давайте попробуем посмотреть на него по-иному.

— Кругман цитирует Кейнса, называвшего финансовые рынки казино…

 

— И Кругман, и Кейнс, безусловно, правы, но я хочу подчеркнуть, что одним из тех, кто совершенно верно диагностировал проблемы финансового сектора, был Джордж Сорос.

Он утверждал в своих книгах, что американский регулятор купирует кризисы, в частности «кризис доткомов» 2001 года, создавая огромные финансовые пузыри, которые могут в любой момент лопнуть; отмечал колоссальные риски, связанные с разрастанием рынка вторичных финансовых инструментов. Его книги стоят особняком: Сорос абсолютно точно указал на главную болевую точку мировой экономики, которая и привела к тяжелому кризису.

— Согласны ли вы с тезисом Кругмана, что теория Кейнса имеет все-таки максимальную ценность в сфере преодоления рецессий?

 

— И да и нет. Да — потому что в сфере традиционных макроэкономических штудий ей действительно пока не видно серьезной альтернативы. Но проблематика ограниченной рациональности и несовершенства рынков вырабатывалась в основном микроэкономистами.

К тому же кейнсианская теория неспособна объяснить новые факторы, неспособна объяснить многие совершенно новые явления мирового хозяйства, например разделение мира на страны, часть которых экспортирует капитал и при этом занимается производством, а другая часть импортирует и концентрируется на финансах. Кейнс имел дело совсем с другим уровнем связности мира, так что в любом случае потребуется новая экономическая теория.