Вячеслав ГЛАЗЫЧЕВ: играть в ту же игру, что играют другие, – гарантированно проигрывать


Текст | Дмитрий АЛЕКСАНДРОВ
Фото | ИТАР-ТАСС


Ведущий российский специалист по урбанистике, профессор Московского архитектурного института и создатель кафедры территориального развития АНХ при Правительстве России Вячеслав Глазычев считает, что города сегодня могут выжить, только занимаясь глобальным позиционированием, побеждая в глобальной конкуренции.

— Вячеслав Леонидович, совсем недавно прошел Санкт-Петербургский экономический форум, в котором вы принимали участие. Какого вы мнения о российских форумах как инструментах позиционирования городов и страны в целом?

— На Петербургском форуме я был впервые, до него был на Байкальском, Пермском, целом ряде других. Общее впечатление: пока они не нашли своего формата.

Для того чтобы стать серьезными в мировом масштабе площадками, нужна вменяемая программа, идеологема, ключевая тема…

— Они у нас через одно называются инвестиционными — но ничего действительно привлекательного для инвесторов, как правило, не предлагают…

— Вот именно: эксклюзива никакого нет. Инвесторы все равно ездят на Каннский форум. Последний форум там был немного скомкан из-за кризиса, но все равно значение этого форума не упало. Играть в ту же игру, в которую играют другие, причем много лет и очень успешно, — значит гарантированно проигрывать.

Вариант для наших форумов — место серьезной дискуссии представителей Севера, Юга, Востока, Запада, то есть всех частей глобального мира. Для того чтобы воплотить в жизнь такой формат, нужно очень постараться: нужна очень четкая сюжетика, идеологема, «правильные» модераторы и гости… Бить в одну точку из года в год: репутация, брэнд форумов — это очень тонкие вещи, они требуют филигранной работы.

У нас, к сожалению, любят все темы, все форматы перемешать, пригласить всех, кого можно пригласить, вбухать кучу денег — мол, вот они мы, смотрите, нам денег не жалко… Это такая нуворишская позиция, она глобальной публике не интересна.

Очень разочаровывает меня Байкальский форум — последний прошел в сентябре 2008 года. На него я возлагал большие надежды, тем более что Байкал — один из российских мегабрэндов. Но получается пока не очень: дежурные презентации регионов и макрорегионов, все дежурное, все, как у других, — и почти ничего своего…

Что же касается питерского форума, состоялся ряд интересных дискуссий — например, дискуссия в секции, которую вел губернатор Пермского края Олег Чиркунов «Города на пороге роста». Там было поровну российских и европейских экспертов. Да и сам Олег Анатольевич — человек, погруженный в европейскую культуру, то есть уровень дискуссии был высок. Я там, кстати, выступал с довольно сомнительным в отношении темы секции докладом.

Не думаю, что города находятся на пороге роста… Города сегодня испытывают проблемы, пути решения которых не очевидны.

Сам функционал города все больше оказывается под вопросом. Смотрите: промышленность из городов уходит. Сама значимость сильной концентрации рабочей силы исчезает — производство становится гибким, компактным, увеличивается сектор услуг, возрастает роль экологических требований как составляющей качества жизни людей. В силу всех этих причин заводы и фабрики выводятся за городскую черту.

Торговые центры тоже все больше внегородские. Москва, например, стала в этом смысле напоминать чулок, вывернутый наизнанку. Примерно то же самое происходит с другими крупными городами — и у нас, и за рубежом.

Есть, правда, Денвер в штате Колорадо, где в городе вообще нет сетевых супермаркетов. Вот там удалось сохранить старую структуру торговли, культуру городских магазинов. Но это исключение, а не правило…

Давайте подумаем, что осталось в старом центре российской столицы? Да, органы власти, да, офисы околовластных корпораций. А еще что? Бутики, которые непонятно кому нужны, потому что вынуждены закладывать в цену бешеную арендную плату? Ведь обеспеченные россияне покупают одежду и обувь в Италии, Германии, Лондоне. А необеспеченным эти бутики все равно не по карману…

Бизнес-сити в центре Москвы существует, но, как и во многих городах мира, существует скорее по культурной инерции, чем по необходимости. Ведь основное деловое взаимодействие происходит в электронной форме или в тихих местах — где угодно.

Что действительно требуется — так это живое, неформальное общение, а для этого нужны кофейни. В этом смысле город сейчас возвращается в старый добрый XVII век: Лондон, кофейни Ллойдса…

Кофейни были сердцевиной лондонского Сити — там происходило общение, заключение контрактов. И сегодня заключение контрактов происходит больше в ресторациях. Но по инерции огромные офисы в центре российской столицы все еще строятся. Падение цен на офисные площадки показывает, насколько это шатко.

Семинары и конференции сегодня проводят в загородных отелях, на природе, а не в душных офисах центра. Рестораны тоже постепенно рассредотачиваются.

— А театры?

— В силу культурной традиции центры городов еще продолжают оставаться концентрацией театров, концертных залов, галерей. Но и они постепенно «расползаются». Значительная часть новых, современных театров уходит из центра города. То есть функция культурного средоточия у центров постепенно исчезает.

Даже городские библиотеки теряют заякоренность в пространстве. Мировая литература постепенно переселяется в Интернет — для того чтобы перелистать книги, не обязательно делать это в читальном зале: есть электронные библиотеки.

И, конечно, расползаются места отдыха. Зачем гулять в зажатом со всех сторон многолюдном Парке Горького, когда можно поехать в гораздо более разреженные Кусково, Коломенское, Останкино? Парки и прогулочные места давно уже переместились в окологородскую зону.

При этом понятно, что вынесенные парковые центры — продолжение городов. Например, Петергоф и Павловск — части Петербурга, так же как Останкино, Кусково были де-факто продолжением Москвы, даже когда не входили в черту города.

То есть границы городов раньше были связаны с их функционалом. А теперь, по мере расползания этого функционала во все стороны, структура города становится совершенно невнятной, анархической.

Что сейчас город, а что некая урбанизированная полицентричная территория, на которой толчется народ? Это очень непростой вопрос. В эпоху империй существовали столицы всего государства, столицы провинций: барочные города с главной улицей, проспектами, триумфальными арками, площадями для парадов. Что же такое сейчас город? А бог его знает…

Когда мы начинаем перебирать, что в городе должно быть, каковы его необходимые элементы, перед нами возникают непростые вопросы. Многие традиционные функции города становятся либо виртуально-сетевыми, либо нейтрально-пейзажными. Пафос города как средоточия всех форм жизни оказывается под вопросом.

Есть старые города, которые освящены временем. Тогда оказывается, что город теперь — это прежде всего туристический объект? Если он, конечно, «тянет» на такой объект по своему брэнду. Рим, Париж, Лондон, безусловно, «тянут». Для остальных городов это в большей или меньшей степени проблематично.

Особая тема — люди, находящиеся в городе. Никто не может сказать, какова численность населения Москвы, например. Потому что само понятие населения города становится расплывчатым. Есть английские термины: City dwellers — приехавшие и Citizens — граждане, жители города. Так вот, сегодня это в большинстве случаев сопоставимые множества. Даже в не слишком крупных городах — вроде Вашингтона.

Численность его собственного населения не дотягивает до 700 тыс. Но урбанизированная территория вокруг него, захватывающая сопредельные территории штатов Мэриленд и Вирджиния — это уже 2,5 млн. Но главная «людская» составляющая Вашингтона — визитеры, поскольку это город, который необходимо посещать: он обязателен для посещения, благодаря этому он еще увеличивается более чем вдвое. К музеям, архивам, в официальные учреждения идет огромный поток людей.

Современные города становятся трехслойными: слой для туристов, слой для «туземцев», который почти не имеет соотнесения с первым слоем, и слой для бомжей — людей из других форм культуры, которые по каким-либо причинам не встраиваются в имеющуюся городскую культуру. Отношения между этими слоями очень непростые.

Есть еще и проблема социальных и национально-культурных групп, особенно если обособляются сразу по нескольким критериям. Самый яркий пример — Большой Париж, разделенный на две сопоставимые части по национальному, социальному и культурному критериям. Это предельное расслоение, разделение на «мы» и «они» со стороны собственно французского населения и мигрантов.

Парижские пригороды уже дважды жгли — и еще будут жечь, помяните мое слово. В городе разные слои, которые не понимают друг друга, антагонистически настроены. Перед Москвой это проблема может тоже встать в полный рост.

Современное городское пространство чрезвычайно перемешано в социальном, культурном и национальном планах. В Вашингтоне, например, в 700 м от Капитолия я исследовал районы социального жилья. Это полугетто, где среди прочих обнаружился многоквартирный дом, окруженный двумя рядами колючей проволоки.

В Москве есть другие гетто — для богатых, своего рода города в городе. Устраивает ли население этих внутренних городов качество их жизни? Очень сомневаюсь. Все-таки вместо заборов должны быть социальные шарниры — и разработка этих социальных технологий стала одной из центральных тем развития городов.

Центр города должен быть в новых условиях максимально демократизирован. Это место, где должно быть место человеку с любой толщиной кошелька. В Париже в 300 м от отеля «Ритц» можно найти гостиницу с одной звездой, где есть, однако, лифт и к дверям номера приносят завтрак…

В центре европейских столиц представлена вся гамма гостиниц, ресторанов и закусочных — и для студента с рюкзачком, и для очень богатого человека. Они должны соприкасаться хотя бы визуально — это очень важная символика!

А что в Москве? Здесь исходно была взята совершенно неправильная посылка: дорогие места в центре. Они не окупаются, они крайне недогружены — они никогда и нигде не бывают догружены. Пятизвездочная гостиница — это в любой гостиничной сети убыточный элемент, необходимый, тем не менее, для имиджа сети, для поддержания брэнда. А у нас почти одни пятизвездочные гостиницы, по крайней мере в центре. А что до питания, то по числу дорогих ресторанов Москва держит чуть ли не одно из первых мест в мире: средние и приличные дешевые найти очень тяжело. Конечно, центр в таких условиях будет пустеть.

Демократизация пространства, особенно центров городов, — это общее решение. Но должны быть и конкретные, инструментальные механизмы, выступающие в роли социальных шарниров.

Например, каток. Это место, где важно, как ты катаешься, а не сколько стоит твоя куртка. Горка для скейтборда — это тоже шарнир: опять-таки имеет значение, как ты катаешься. В Манхэттене есть площадки, где подростки из всех слоев населения состязаются в брейкдансе: еще один вариант шарнира. В Париже в парке Тюильри есть бассейн, где запускают кораблики. Там тоже важно прежде всего, как ты умеешь управлять корабликом, а не столько стоит твой кораблик.

Эти штуки не описывается градостроительными терминами: сие — сугубо гуманитарная сфера. И главное, на чем надо сосредоточить внимание, — гуманитарная, ценностная, человеческая логика развития городов. А уж вслед за ней — архитектурно-планировочные решения.

Сегодня происходит переосмысление всей городской ткани: сколько должно быть шарниров, какие они должны быть, достаточно их или недостаточно…

Еще одна проблема — города Старого Света, извините за тавтологию, стремительно стареют: становятся местом жительства пожилых людей. Они не были на это рассчитаны — они рассчитаны на проживание там молодых и рьяных, расталкивающих всех локтями. Отсюда масса проблем в домах, в магазинах, проблем с транспортом… Посмотреть, что будет с большинством европейских городов, можно, например, в Антверпене, который еще лет 400 назад выпал из экономической жизни и погрузился в спячку.

Из очень многих городов, даже из европейских столиц, уходит современная жизнь. Одним из первых, кто столкнулся с этой проблемой, была Вена. Она переживала еще десять лет назад очень тяжелый момент — проваливалась в провинциальность. Растаяли все ее преимущества: производство музыкальных инструментов, фармацевтика — все оказалось в прошлом. Остались опера, музеи и… конфеты «Моцарт».

Известный исследователь, «доктор городов» Ричард Найт был привлечен к решению этой проблемы. Он стал работать с остатками ремесленных цехов, гильдий по крупицам собирать с ними все, что могло стать преимуществами… Совместными усилиями удалось сделать Вену местом, в которое стремятся.

Такую же борьбу в ближайшие годы придется вести многим европейским столицам и другим крупным городам — в том числе, конечно, на постсоветском пространстве. Готовы ли города к такой борьбе? Очень сомневаюсь.

— Так что же останется от города в будущем?

— Есть небольшой город, где все друг друга знают, там существует всем понятная мейн-стрит — для городских учреждений, для свиданий. Это одна история. Но когда мы говорим о крупном городе или мегаполисе — мы говорим о целой стране. В Москве, например, население больше, чем в большинстве европейских государств. И когда из этой «страны» уходит централизация, старая структура, она становится территорией со многими центрами — по различным аспектам разными.

Понимания этого нет. Подходы к городскому развитию используются глубоко устаревшие. Это касается, в том числе, самого больного места столичного городского администрирования — транспортной политики. Во всем мире крупные города демонтируют эстакады, развязки, Москва же их активно строит.

— Еще Китай строит…

— Да, то есть мы и Китай действуем как догоняющие, повторяющие чужие ошибки. Развязки и эстакады хороши в пустом пространстве, где пересекаются магистрали.

Я переводил книгу исследователя городов Джейн Джекобс. Она показала, что глубочайшая ошибка — считать, что чем шире поток, тем лучше, чем шире магистраль, тем больше движение. Проблему движения решает мелкая «сетка» проездов, как в Манхэттене, например, а не широкие потоки — они имеют тенденцию заполняться целиком. Или методы Ильдефонсо Серда в Барселоне — город, реконструированный по его проекту еще в XIX столетии, до сих пор без проблем выносит весь современный транспорт. Серда исходил из того, что дорожная сеть должна составлять 30% территории. В Москве нет даже 10%…

Когда началась бурная автомобилизация в Москве и Питере в начале 90-х годов, нужно было сосредоточить внимание на гостевых стоянках и паркингах, чтобы расчистить сечение проездов. Но об этом просто забыли… А когда спохватились, было уже поздно — города встали, и один, и второй.

Никакие гигантские кольца проблему не решают: ее снимает только расчистка сечений и уплотнение уличной сети! Это показал опыт других мегаполисов: Нью-Йорка, Сан-Франциско, Лос-Анджелеса…. Ведь не только в российской столице подобные проблемы. И там наломали немало дров. Но сегодня в этих городах используют другие подходы, а мы повторяем то, что за рубежом делали 30 лет назад…

Итак, крупные города, в старом значении этого термина, уже доживают последние дни. На их месте возникают некие сгустки урбанизированной территории.

— То есть агломерации?

— Это могут быть как собственно агломерации, так и другие формы обширных урбанизированных территорий. Большой Лондон, например, никто не назовет агломерацией, хотя это огромное урбанизированное пространство уже с начала XX столетия.

И в этом постгороде ключевой фигурой становится экономгеограф, а не архитектор-планировщик, вооруженный идеологией барокко.

Понимание этого всего как одной из ключевых проблем в урбанистике отсутствует — в мировой урбанистике, не только в нашей. Когда-то у нас был Гиляровский, в Париже — Бальзак и Золя, в Нью-Йорке — О’Генри… Это тонкие исследователи городского чрева. Привирали они или нет — другой вопрос, но они подробно описывали то, что видели, изучали связи между явлениями.

Сейчас этого почти нет. Проблематику растащили по отдельным дисциплинам — экономике, социологии, психологии, архитектуре, а целостной картиной никто не озабочен. А тем не менее это очень интересно, и важно понять в целом — что же происходит?

Вот я неожиданно на задах магазина в своем доме обнаружил небольшой цех, где шьют наволочки, набивают их пухом — там задействована куча народу. То есть идет параллельная жизнь, о которой мы почти ничего не знаем. Об этом знает, наверное, участковый, который с этого кормится, но никто не знает, кто там работает, как рекрутируется персонал, каков объем этого бизнеса, какова его роль в экономике города…

Господствует поверхностный взгляд на городские проблемы. Недавно вашигтонский Кеннановский институт издал прелюбопытный сборник «Города постсоциалистического пространства». Изменения в архитектуре, война памятников — это все основные сюжеты статей.

Центр Таллина становится крупным бизнес-центром, пишут авторы. А какова там роль Скандинавии? Как соотносятся граждане и неграждане? Эти ключевые вопросы для феномена делового центра Таллина оставлены за скобками. Это как взгляд через матовое стекло — вижу какие-то очертания, а чьи они, сказать не могу.

Опасность такого сугубо искусствоведческого или сугубо архитектурно-планировочного взгляда очень велика. Прикладная урбанистика — дисциплина, к сожалению, сильно отстающая сегодня от требований времени.

Градоведение — это очень тонкие материи. Основу для их исследования положила французская Школа Анналов, появившаяся в исторической науке в 30-е годы прошлого века. Она акцентировала внимание на изучении истории и культуры повседневности. Так вот, мы понятия не имеем, как реконструируется, как строится сегодняшняя культура повседневности, даже без изменения или почти без изменения внешней архитектурной оболочки.

Я вырос в старой Москве — в Померанцевом переулке. Там были гигантские квартиры, превращенные в коммунальные, существовала особая логика движения: подъезд — двор — подворотня — переулок — улица — площадь. Иерархия пространств, которая усваивалась с детства.

Сегодня этого нет. На месте коммунальных квартир квартиры люкс. Дворы в социальном смысле прекратили свое существование. Переулок теперь — только проезд. Это, по сути, совершенно другая среда… А отношение к ней — прежнее: дома же стоят на своих местах.

Это феномены старой Москвы. А есть феномены районов, где ранние постройки хрущевской эпохи. Что там происходит? Там как раз дома не стоят на своих местах: старые сносятся, строятся новые. Происходит смена поколений и образов жизни… Но и здесь господствуют прежние подходы: структуры сооружений, квадратные метры и массы пассажиропотока.

Традиционная школа градостроительного проектирования сегодня не годна — она совершенно не учитывает социальных изменений. Эта школа пользуется во многом словарем XVII века: центр и окраины, проспекты, улицы, площади… По-прежнему популярны, например, микрорайоны.

Микрорайонный концепт авторства Аберкромби пытались внедрять еще в СССР — как водится, отсекая все «лишнее». Но ведь этот концепт может существовать только в гармонии со специфическим социальным содержанием. В центре микрорайона должна быть школа — англо-саксонская школа, с попечительским советом родителей, школа как объединение детей, родителей и преподавателей, а не советская и постсоветская школа, наследница немецкой гимназии.

Около школы должна располагаться площадь для собраний — для подъема флага. Эта площадь — основа местной демократии взрослых, а не место для линеек школьников, как у нас.

— Что же делать нашим городам, чтобы не потеряться в глобальном мире?

— Чтобы не потеряться, город должен присутствовать в сознании людей как ценность и цель. Например, Венеция. За образом этого города стоят поколения путешественников и поколения тех, кто этот по-своему идеальный город создавал.

Из наших городов в мировом сознании более всего присутствует Питер. Во всяком случае, в культурном слое европейца и, как ни странно, японца он сидит очень прочно — у американца, конечно, не сидит.

В этом прежде всего «виноват» Достоевский. Петербург Достоевского все узнают из его книг — и хочется познакомиться с реальным городом, тем более во многом сохранившим прежние черты. Кроме того, Санкт-Петербург был столицей в самый цветущий период российской державы — когда она играла одну из ведущих партий в европейском концерте.

Посему он может разваливаться, безумным образом обновляться — в культурном слое он все равно останется. Позиционирование Петербурга — дело решенное, и главное в этом позиционировании — не портить исторический облик города. Этот принцип, замечу, соблюдается не всегда хорошо.

У Москвы этого преимущества нет. Москва, несмотря на то что это древняя столица России и вторая столица периода империи, в мировом культурном слое не присутствует ни в каком виде. К этому привели перенос столицы, 75 лет Советской власти, крах Советской власти…

Москва как столица допетровской России? Много ли людей в мире знает московских царей? Столько же, сколько у нас — американских президентов…

Итак, города, отпечатанные в мировом сознании, стригут купоны. Египетская Гиза — ей ничего не надо делать, пирамиды они и есть пирамиды. Афины — огромный, жуткий город. Но он навсегда «прописан» в сознании европейца, и туда будут стремиться.

Вашингтон, хотя это отнюдь не старый, даже по американским меркам, город, эксплуатирует исторический статус средоточия американской демократии — мифический, ведь американская демократия родилась в Филадельфии. Но стоило перенести в Вашингтон архив и подлинник Конституции США — ценности, для американцев сопоставимой с Библией, — и исторический шлейф был здесь «приватизирован».

Массовый поток людей в город обеспечивается брэндом. А брэнд наследуется. Либо — такой вариант тоже возможен — звериным усилием воли учреждается, утверждается.

Можно перетащить к себе какие-то значимые международные события. Как показывает практика, это задача, в принципе, решаемая. Этим очень долго занимался Париж — он десятилетиями был главным мировым конгрессно-выставочным центром. Потом то же удалось Барселоне — она также вышла на одно из первых мест по мировым событиям. Следующим был Сингапур — и ему это удалось, хотя он, мягко говоря, странный, безумно сконцентрированный город, где квартира в 54 кв. метра считается большой. Но это стремление притянуть к себе события, стать «местом сбора» очень важно.

Возможности войти в круг городов, которые играют такую роль, наверное, еще существуют. Но понятно, что таких центров не может быть много, и это требует больших усилий, прежде всего интеллектуальных. Готовы ли их прилагать в Москве? Пока я этого не вижу.

«Евровидение» — что это за событие? Коммерциализированность и упорядоченность этой машинки достаточно очевидна. И потом, нужны не разовые мероприятия, такие как «Евровидение» или, скажем, Олимпиада, а некие серийные. И второе: нужен нестандарт. Но всякий нестандарт в автаркическую систему современного городского управления столицей не вписывается…

Плюс к этому инфраструктура — транспортная, гостиничная, все, что касается еды… И чистота! Москва, конечно, привлекательна как столица гигантского государства и центр постсоветского пространства. Привлекательна в качестве места надежды на карьеру, города, дающего богатство выбора возможностей. Гигантский, богатый город. Но всего этого недостаточно, чтобы быть интересным и привлекательным в глобальном мире.

Токио, тоже десятимиллионный, не стал мировым городом, хотя Япония является мировой державой.

— Могут ли помочь в позиционировании такие брэнды, как Большой театр? Может ли он стать фактором привлекательности города?

— Большой театр был глобальным брэндом когда-то, пару десятилетий назад. Можно ли его актуализировать? Не знаю.

Во-первых, театр — это не стены, можно сделать сколь угодно дорогостоящую реконструкцию, но это не делается просто так. Мариинка — фактор мировой музыки только в силу того, что есть Гергиев.

Во-вторых, школа Большого театра, так же как и, например, отечественная школа фигурного катания, уже интегрирована в мировую культуру, она стала международной. Мы теперь, правда, можем сказать для самоутешения, что наша функция в том, чтобы генерировать, осеменять мировую культуру… Но для позиционирования городов это ничего не добавляет.

Есть разные факторы привлекательности. Денвер или Ванкувер становятся местами паломничества: Ванкувер — потому что там уникальная система организации городской агломерации, Денвер — потому что там удалось сохранить аутентичную городскую ткань, не позволить ее разорвать торговыми сетями. Уникальный городской стиль не сводится к памятникам. Вот, скажем, Стокгольм — образец подлинно зеленого города, успешно совладавшего с проблемой транспорта.

И в случае Москвы наверняка можно разработать несколько стратегий привлекательности, основанных на реальных достоинствах, и выбрать лучшие.

— Много ли, на ваш взгляд, в России и на постсоветском пространстве интересных, по мировым меркам, городов? Волгоград, Владивосток, Псков, Одесса…?

— Волгоград интересен своей странностью — город, вытянутый в линию. И есть, конечно, шлейф Второй мировой войны. Но этот шлейф постепенно исчезает — для новых поколений это уже неактуально. Новые европейские поколения не будут помнить о том, что за битва там происходила, насколько это было значимое для всей европейской истории событие. Мы же плохо помним, что происходило при Ватерлоо.

Владивосток — прекрасный по своему глобальному потенциалу город. Он интересен своим морским духом, многоэтничностью, китайским элементом в культуре и архитектуре, своими казино… Но его поганили десятилетиями — во всех смыслах. Испоганили сопки чудовищными произведениями советской застройки. Теперь требуется много усилий и много динамита для того, чтобы привести город в порядок.

Псков, я думаю, может быть элементом тура по русско-балтийскому кольцу. Городу и другим городам этой линии остро не хватает инфраструктуры для того, чтобы быть привлекательными. К примеру, есть великолепный Псково-Печорский монастырь — но в самих Печорах запустение: нет ни гостиниц, ни нормальных мест питания. Зачастую нет даже горячей воды…

Одесса жива своей мифопоэтикой, всяческими монументиками. Но с исходом значительной части еврейского населения, которое порождало и хранило преемственность субкультуры, в Израиль, основа для этого исчезла. Сегодня там по большей части ряженые — как ряженые казаки на Кубани. Они стараются, они цепляются за внешние знаки.

Есть у нас замечательные малые города. Суздаль, например. Но сколько времени назад его начали позиционировать? Лет 30 назад — первичная база была создана еще в советское время. Сегодня там полсотни частных гостевых домов, много мест, где можно перекусить. Это инфраструктура, которую создали люди, заработавшие на выращивании огурцов: настоящий, эффективный рыночный сектор.

Город мог бы еще подняться на ступеньку, но этому мешает политика губернии, которая не понимает, что это «курица несущая золотые яйца». При существующей системе межбюджетных отношений город не может стать более привлекательным самостоятельно.

Мне кажется, что настоящий интерес у нас в стране представляют не города как таковые, а ландшафты с малыми городами. Огромность и разнообразие природы у нас сопоставимы только с США.

Экологический туризм — фантастически важное, массовое направление. Знаете, сколько в мире любителей наблюдения за птицами? 70 миллионов! Это люди, которые увлечены орнитологией, готовы поехать ради этого на край света, спать в палатках… Даже если мы сможем привлечь 5% — уже будет мощный экономический эффект.

Если мы сделаем акцент на ландшафты, города в такой концепции — это камушки в оправе богатства ландшафтов, опорные пункты для переживания ландшафта. Они гарнир, а не суп.

Меня очень вдохновляет, что появилось новое руководство Ростуризма во главе с Анатолием Ярочкиным, настоящим профессионалом в этой сфере, прошедшим всю интуристовскую служебную лестницу снизу доверху, от рядового гида до топ-менеджера.

Сегодня в авангарде — стремительно «умнеющие» города, каждая клеточка которых насыщена электроникой, позволяющей сократить преступность (Лондон), обеспечивающей мгновенность связи между всеми городскими службами и жителями (Хельсинки), сберегающей энергию (Роттердам), экономным образом поддерживающей многообразие озеленения (Берлин)… Мы в этом деле отстали на 30 лет, и с каждым годом догнать авангард будет сложнее.

Итак, в позиционировании города и территории нужно четко понимать, что существует собственно культурный движитель, есть архитектурная рамка и есть ландшафтная рамка. Именно в такой иерархии и нужно говорить о развитии современных городов, основное внимание уделяя изменению социального и гуманитарного содержания того, что раньше было городом, а стало — урбанизированной территорией.