Диакон Андрей КУРАЕВ: сенсационных реформ не будет

Текст | Юрий КУЗЬМИН

Известный миссионер, профессор Московской православной духовной академии, старший научный сотрудник кафедры философии религии и религиоведения философского факультета МГУ, диакон Андрей Кураев — об итогах Поместного собора 2009 года, реакции на это событие российского общества и неоправданных ожиданиях некоторых его представителей.

— Отец Андрей, Поместный собор, избрание на нем нового предстоятеля Русской православной церкви, а также предшествовавшие выборам события вызвали повышенный интерес российского общества. Это хорошо, плохо, тенденция времени?

 

— Было бы значительно хуже, если б собор не вызвал такого интереса. Недавно мы стали свидетелями очередного съезда Союза кинематографистов России, вокруг которого также велось немало разговоров, но само событие довольно быстро забылось. Вспомните, как проходили аналогичные мероприятия в конце 80-х, как вся страна следила за тем, что происходит на съездах союзов писателей, кинематографистов, других творческих объединений. Сегодня они уже неинтересны. Поместный собор 1990 года, избравший патриарха Алексия II, напротив, привлек мало внимания. Например, в «Комсомольской правде» новость об избрании нового патриарха была напечатана на последней полосе и вдобавок сопровождалась красноречивым заголовком «Может ли Русской церковью управлять человек по фамилии Ридигер?». Не стоит забывать, что в то время «Комсомольская правда» была еще серьезной газетой, и по ней можно судить об уровне интереса советского общества к церковным делам. Сегодняшнее внимание общества к Поместному собору говорит прежде всего о том, что при патриархе Алексии II церковь смогла выйти из советского гетто и стать частью общенациональной жизни.

Однако интерес к Поместному собору и выборам патриарха отчасти является сублимированным. Во-первых, мне кажется, что наша страна немного соскучилась по непредсказуемым, свободным и неконтролируемым выборам. Во-вторых, очень многие испытывают слабость к так называемой игре на занижение — они всегда рады найти доказательства несовершенства устройства церковной жизни. Это хорошо было видно по публикациям в прессе, комментариям в Интернете. Мне встречалось огромное количество реакций вроде: «А! Так они совсем как мы! У них тоже есть выборы, предвыборные кампании, конкурирующие группы и борьба между ними и т.д.». Логика проста: человеку, склонному к подобным комментариям, радостно «открывать», что попы не небожители, он, ощущая себя центром Вселенной, думает примерно следующее: «Раз эти попы, которые осуждают мои грешки, на самом деле такие же, как я, какое же они право имеют судить меня и мой образ жизни?!».

Тем же, занижающим мотивом, я объясняю и то, что ко мне сейчас шквалом идут просьбы об интервью, и главный вопрос, на который хотят знать ответ почти все СМИ, независимо от того, российские они или иностранные, звучит так: «Какие реформы произойдут в церкви при патриархе Кирилле?». Значит, после всех наших «катастроек», обывателю хочется еще пореформировать и церковь. «Мы ждем перемен». Или хотя бы сенсаций».

— Но ведь сам патриарх Кирилл вскоре после своего избрания сказал, что никаких реформ не будет…

— И тем самым разочаровал «дорогих телезрителей». Сегодняшняя ситуация — это продолжение идеологического цирка советских времен, когда деятели научного атеизма ставили одинаково плохие оценки церкви за совершенно противоположные ее действия.

Например, если с точки зрения некого автора, в церкви не наблюдается перемен, это признак того, что она окостенела, мертва и бесконечно отстала от современного мира. И, значит, попы неправы…

Если же автору удавалось заметить какие-то изменения, то, соответственно, делался вывод: «Ага, даже церковники вынуждены признать нашу правоту и под нас, под современный мир, подлаживаться!». И, значит, попы неправы…

Что-то подобное происходит и сегодня: с точки зрения современных критиков церкви, если церковь не дает оценку политических событий, сразу же следует вывод: «Ах, они лицемеры, не видят наших проблем!». Если же церковь свою оценку дает, звучат возмущенные возгласы: «Какое право вы имеете вмешиваться в нашу светскую жизнь?!». Плохо и то и другое.

Мне кажется, большинство тех, кто сегодня ждет перемен в церковной жизни, делают это из жажды самооправдания и мелкого личного самолюбования. Если церковь стоит в своей неизменности — это дает повод для осуждения: «Вот, мол, какие они закосневшие, не могут понять нужды сегодняшнего дня, не дано им догнать меня и мою современность».

Если же в жизни церкви удалось заметить какую-то переменчивость и как бы новизну (тут надо оговориться, что часто то, что кажется новым стороннему наблюдателю, на самом деле является частью малознакомой ему церковной истории и традиции), то бюргер опять же рад: «Ну, наконец, даже эти тупые попы поняли мою (нашу) правоту и стали подлаживаться под меня!».

Ее величество мода, восседая на своем престоле, ждет не дождется на коленях ползущую к ней церковь. Она готова милостиво принять запоздалое покаяние церкви. Мол, наконец-то вы поняли, что именно мы, живущие сейчас, лучше, красивее и умнее, чем все те, кто жил до нас, что именно под нас вам и нужно прогибаться!

Таких людей я могу разочаровать: если церковь и будет что-то менять в своей жизни, то сделает это не ради ее величества моды, не ради современного мира и XXI века, а ради Евангелия, то есть ради самой себя, большего соответствия своим первоистокам. А Евангелие — это очень требовательная книга. «Раздай все и иди за Мной». Это никак не похоже на комфортный киносеанс с попкорном.

Церковь с трудом, хромая на обе ноги, бредет к своей цели. А вечно сидящие говорят: «Да вы реформируйтесь, не напрягайтесь, присаживайтесь рядышком, сидите, как и мы. Присоединяйтесь, барон, присоединяйтесь!».

Нет, церковь — Невеста Христова — не станет «дамой, приятной во всех отношениях». Тем более что новый патриарх прекрасно знает мир современного католичества, а потому знает и неоднозначный итог католического аджорнаменто (обновления, запущенного II Ватиканским собором в начале 60-х годов ХХ века). Он знает, что эти реформы не вывели католичество из-под уничтожающего огня либеральной критики. Наш шестнадцатый патриарх знает, что римский папа Бенедикт XVI пробует вернуть свою церковь к дореформенным порядкам. И если уж католики становятся строже, то отчего же ортодоксам надо становиться снисходительнее?

Все слышат, что интонации патриарха Кирилла сильные и уверенные. Значит, полагать, что он «пойдет на уступки требованиям современного мира», даже психологически неуместно. Он — боец, умеющий выдерживать давление и отстаивать свою позицию.

Конечно, патриарх, как христианский пастырь, руководствуется любовью к людям. Но разве любовь — это всегдашнее поддакивание? Если во всем быть таким, каким тебя хочет видеть собеседник, то любовь никак не проявит себя. Ведь любовь — это дарение своего. А если своего уже и не осталось, то что дарить-то? Если церковь станет приятно-мирским кружком, что она сможет подарить миру такого, чего нельзя найти в кабинете психотерапевта или в кружке анонимных алкоголиков?

Дальше надо сказать, что не будет никаких реформ в том, что составляет саму суть церковной жизни и нашу веру во Христа, в Бога, в Евангелие. Соответственно, не будет реформ в области этики. Никто не скажет, что аборт — благое дело, а гомосексуальные браки — нормальное и замечательное явление. Подобное просто немыслимо в нашей церкви, мы не можем редактировать и переписывать заново Евангелие.

Не будет перемен и в части повседневного богослужения, молитвы, то есть всего того, к чему прикипело народное сердце.

— А какие именно реформы в церковной жизни подразумевают те, кто сейчас настойчиво спрашивает о них?

 

— На самом деле, большинство тех, кто ждет реформ, вообще ничего под этим не понимают, потому что на данную тему они начали думать минут пять назад. Это просто комплекс телезрителя, жаждущего сенсаций, да погорячее. Это азарт телезрителя, который хочет стать бесплатно свидетелем исторических событий.

Кроме того, любые публично декларируемые реформы приводят к тому, что у них сразу же образуются партии сторонников и противников, которые с азартом вовлекаются в эту игру, начиная считать себя экспертами в теме, в которой не разбирались еще пять минут назад. «Сочувствующие» выдвигают свои предложения, одобряют, критикуют…

Но когда вы впервые летите на самолете, то вряд ли пойдете в кабину пилота и станете давать ему указания вроде: «Этот рычажок стоит перевести в вертикальное положение… Если загорится красная лампочка — аура кабины станет лучше… И штурвал держите левее, пожалуйста». Тогда почему вы считаете уместным давать советы патриарху?

Перемены в жизни церкви, конечно, будут, но большинство из них окажутся незаметны для читателей светской прессы и не будут сенсационными. Ну что для таких людей значит смена одного митрополита другим? Что изменится в их жизни, если в аппарате патриархии документооборот станет более быстрым? Скорее всего, почти ничего.

Только одно: патриарх Кирилл — талантливый и умный человек. Более того, он знает эту правду о себе, а не играет в смирение, отрицая перед самим собой свои таланты. Плюс к этому — он призван на пожизненно высокий пост. И поэтому он свободен от некоторых распространенных начальственных комплексов. Он избавлен от подозрительности в адрес инициативных замов, якобы жаждущих «подсидеть» шефа. Он избавлен от подсознательного желания окружить себя серыми помощниками, безликий фон которых позволит ему казаться ярче. Патриарх Кирилл сам по себе ярок в любом окружении.

И это позволяет предположить, что в скором будущем рядом с патриархом появятся люди, свободные от номенклатурного косноязычия, люди, сочетающие веру, мысль и слово. И, быть может, настанет день, когда мой питерский однофамилец писатель Михаил Кураев признает устаревшим свое возмущенное: «Кой черт учил русских попов русскому языку!».

Пока же думаю, что новый патриарх сосредоточится именно на административных реформах. Нас ждут перемены во внутрицерковной работе. Сейчас стало совершенно очевидно, что экстенсивный рост Русской православной церкви, в том числе и увеличение числа священников, монастырей, церквей, породил серьезную качественную проблему. Например, не стоит ли нам позаимствовать опыт Румынской православной церкви, где все монахини обязаны иметь богословское образование? Пусть, кроме обычных семинарий, где учатся юноши, у нас появятся семинарии для монахинь, скажем, на базе какого-нибудь крупного женского монастыря. Пусть туда в обязательном порядке приезжают молодые монахини со всей страны и несколько лет живут в этом монастыре, совмещая свою монашескую жизнь с изучением традиций православного богословия, а после возвращаются в свои обители завершать образование.

Проблема очевидна: авторитет имени монашества и монашеского облика в православном народе чрезвычайно велик, но при этом удивительным образом именно в этом сословии сегодня бытуют чрезвычайно примитивные представления о вере церкви и ее истории. Это касается и монахинь, и монахов. Чтобы не ходить уж очень далеко, приведу в пример горькие исследования святителя Игнатия Брянчанинова. Однажды синод (дело было в середине XIX столетия) поручил ему разобраться, что происходит в Валаамском монастыре — слишком часто уж стали поступать оттуда доносы братьев друг на друга. Святитель Игнатий поехал, осмотрелся и написал в синод рапорт. Проблема-то, оказывается, была в том, что во всем монастыре, где жило 115 насельников, элементарно грамотны были лишь четверо, образован лишь один.

«Из сего, — пишет св. Игнатий, — можно заключить о простоте и невежестве, столько натуральных валаамским старцам. Они ревнуют по православию, требуют для еретиков тюрьмы, цепей, сами возмущаются и возмущают образованных людей, к ним присылаемых, которые, видя их ревность, переходящую в жестокость и неистовство, соблазняются их православием… Сомнение о ереси до того распространилось в ревнителях, что они почитают еретиком всякого брата, занимающегося в келье какими бы то ни было выписками… Должно было употребить довольно времени на объяснение ревнителям, что не в духе нашей церкви еретиков жечь на кострах, томить в оковах и употреблять прочие меры, свойственные веку, лицу и религии Сикста V»1.

— Вы говорите, что перемены в жизни церкви будут чисто административными. Однако митрополит Кирилл много лет возглавлял Отдел внешних церковных связей, главное, скажем так, внешнеполитическое ведомство Русской православной церкви. С точки зрения экуменических связей что-то может измениться?

 

— Сначала еще немного об административных реформах, это очень важно. Понятно, что патриарх Алексий II с точки зрения мировоззрения и убеждения ничем не отличался от митрополита Кирилла. Не секрет, что большинство текстов, подписанных именем патриарха Алексия, составлялись в аппарате митрополита Кирилла. Даже из этого простого номенклатурного обстоятельства ясно, что с точки зрения концепции перемен в церкви не будет. Вопрос сегодня в другом: патриарх Алексий часто говорил очень правильные и нужные слова (в том числе и о необходимости активной миссионерской работы), но они где-то тормозились, не воплощались в реальные дела церковного аппарата и не доходили до приходского уровня. В этом смысле, мне кажется, сейчас новому патриарху очень важно «прочистить тромбы внутрицерковной системы кровообращения». Вот почему я и говорю об административной реформе. Такая, вроде бы аппаратная, тихая перестройка может привести к тому, что и церковная жизнь станет более управляемой и более отзывчивой на нужды людей и самой себя.

Что же касается экуменических связей Русской православной церкви, то я полагаю, здесь в ближайшее время произойдет некоторый спад. По двум причинам. Во-первых, потому что у нас в церкви нет второго митрополита Кирилла. Митрополит Кирилл у нас один, и теперь он занят в патриаршем служении. Это уникальный человек, самородок, найти человека, равного ему по эрудиции, полемическим талантам, знанию темы, на пост главы ОВЦС невозможно. Есть вещи, которые ничем не компенсировать — ни образованием, ни даже опытом.

Кроме того, есть еще одно обстоятельство, свидетелями которого мы были на примере Алексия II. Он в течение 25 лет занимал пост управляющего делами Московской патриархии и, став патриархом, по привычке продолжал тянуть эту лямку в дополнение к своим новым обязанностям. До конца 90-х годов должность управляющего делами Московской патриархии фактически была вакантной. Потом этот пост занимали митрополит Сергий (ныне митрополит Воронежский и Борисоглебский) и митрополит Калужский и Боровский Климент, однако вся их работа была под контролем патриарха Алексия. Что-то подобное может произойти и сейчас в отношении патриарха Кирилла к Отделу внешних церковных связей. Как профессионал в этой области он по привычке будет курировать работу ОВЦС и все брать на себя, а его преемник, прекрасно понимая, что он в некотором смысле является не столько главой этого департамента, сколько вице-, будет психологически скован в своих словах и действиях.

Во-вторых, для патриарха Кирилла очень важно сохранить нашу церковь, вести диалог именно от имени церкви, а не от себя лично. Во всех полемиках, дискуссиях, в которых теперь будет участвовать патриарх Кирилл, он будет представлять всю полноту нашей церкви. А это другая мера ответственности, гораздо большая даже, чем мера ответственности главы делегации. Поэтому я думаю, что патриарх Кирилл во многом станет очень сдержан и в жестах, и в суждениях, и в оценках, что тоже поначалу может затормозить ряд переговорных процессов.

15 февраля диакону Андрею Кураеву исполнилось 46 лет. Уважаемый отец Андрей, от всего сердца поздравляем Вас с днем рождения! Желаем Вам здоровья, бодрости, благополучия и на долгие годы сохранить ту колоссальную энергию, с какой Вы несете свое столь нелегкое и столь нужное служение! Многая и благая лета! Помощи Божьей во всех начинаниях!