Николай ПЕТРАКОВ: стабилизационный банк вместо Стабфонда


Текст | Сергей ТКАЧУК.
Фото | Наталья ПУСТЫННИКОВА

О пробуксовке рыночных механизмов управления, росте цен, отсутствии конкуренции, укреплении рубля и о возможности глобальной финансовой катастрофы нашему корреспонденту рассказывает директор Института проблем рынка РАН, академик РАН Николай Петраков.

— Николай Яковлевич, накануне думских выборов граждане страны стали свидетелями резкого скачка цен на продукты питания. Очевидно, аналогичный процесс повышения цен с нарушением договора власти с руководителями розничных сетей ждет нас и после президентских выборов. Неуклюжие попытки связать рост цен на продовольствие в России с общемировой тенденцией не вселяют уверенности в умении власти подавлять эти всплески. В чем их причина и какими рычагами государство способно ограничивать этот рост?

— При всех положительных макропоказателях в нашей стране мы не можем совладать с инфляцией, потому что борьба с ней происходит путем сжатия денежной массы вместо расширения предложения денег.
В цивилизованных странах Запада, где инфляция достигает уже 3%, у правительства и экономистов возникает опасение, а не будет ли маховик инфляции раскручиваться дальше. Для них эти проценты просто неприемлемы. А в России, несмотря на прогнозный порог инфляции в 8% в 2007 году, она составила гораздо большую величину. То есть, что бы мы ни брали, будь то демография или инновационные высокотехнологические процессы, нужны так называемые длинные деньги. Они ссужаются под небольшой процент, а потом окупаются в течение многих лет.
Что произошло сейчас? Произошла подмена тезиса о необходимости борьбы с инфляцией путем сжатия денежной массы установкой, что мы должны выходить на мировые цены. И глава энергетической монополии Анатолий Чубайс, и руководители ЖКХ говорят, что в начале 2008 года цены обязательно должны быть повышены на 10—15%. Задача максимум в конечном счете — отпустить цены до уровня мировых. Если раньше правительственные экономисты говорили, что с помощью сжатия денежной массы происходит снижение платежеспособности населения и цены таким образом уменьшаются, то теперь они заявляют о необходимости выхода на мировые цены. Но их уровень предполагает наличие платежеспособности западных покупателей, а не наших. Обеспечьте соответственный уровень зарплаты и тогда занимайтесь ценообразованием. Наши нефтяники, например, заявляют: мы должны поднять стоимость бензина на внутреннем рынке до уровня мировых цен. Мол, в Европе литр бензина стоит один евро, то есть 35 руб., а у нас — только 20—21 руб. Извините, если вы говорите о рынке, то вы должны сравнить покупательную способность населения. На среднемесячный заработок российского работника можно купить где-то
486 л бензина. А французский со средней зарплатой может купить почти 3 тыс. л аналогичного бензина. Разница?
Российский внутренний рынок имеет специфические условия организации конкурентной среды. Объективно Россия не настолько интегрирована в мировой рынок, чтобы устанавливать прямую зависимость между мировыми и внутренними ценами, как бы этого ни хотелось многим западным и местным либералам. Конкуренцию на внутреннем российском рынке должны определять не столько динамика цен на нью-йоркской бирже или ураганы в Мексиканском заливе, сколько объем и структура платежеспособного спроса национальной валюты. Только тогда можно говорить о создании справедливого механизма конкурентной борьбы, об оптимизации структуры производства и потребления в соответствии с денежным спросом.

— Монопольное доминирование на рынке топливно-энергетических компаний, задающих тон ценообразованию, создает условие для роста цен с геометрической прогрессией. Похоже, с этим смирились даже антимонопольные органы, не имеющие политического влияния на российские транснациональные корпорации. Что является противоядием?

— Противоядие довольно простое. Дело в том, что наши антимонопольные организации действуют по весьма странному принципу. Они ищут сговор даже в одновременном повышении стоимости проезда в автобусах, трамваях и троллейбусах. Но если есть сговор, значит, мы имеем дело с искусственной монополией, которую должны наказывать по закону. А это практически недоказуемо.
К решению проблемы необходимо подходить совершенно иначе: антимонопольные органы должны договориться, что такое нормальная прибыль, а что — сверхприбыль. Если сверхприбыль предприятий не идет на расширение производства, то она должна облагаться сверхналогом как монопольная. Нормальная же прибыль должна составлять, допустим, 20% дохода к издержкам производства.
Если производитель борется за рубль потребителя, если есть конкуренция, что должен делать производитель? Либо улучшать качество продукции, либо снижать издержки и соответственно цену, для того чтобы его товар купили. Или оказывать какие-то дополнительные услуги по обслуживанию, гарантийному ремонту, сервису по эксплуатации… В любом случае он должен расширить свой сегмент рынка. Возьмем рынок компьютерных технологий, сотовой телефонии. В течение нескольких лет после появления новинки в розничной сети она дешевеет в несколько раз. Причиной тому — закономерное вытеснение данной модели или модификации новым товаром. Каким бы прорывным технологически и качественным ни был товар, если компания чуть замешкалась и пожалела процент с оборота на привлечение инженеров, конструкторов, на новые технологии, будьте уверены, что она будет вытеснена.
Если же вы эту сверхприбыль направляете на покупку футболистов, извините, «Зенита», то не повышайте цены. Иначе получается, что, когда мне с 1 января повышают плату за газ, за электроэнергию, за воду, я финансирую социальные расходы государственных акционерных монополий — на детские дома, на благотворительные фонды. Недопустимо перекладывать бремя финансовой ответственности, тем более лежащей в плоскости благотворительных программ, на плечи населения.

— Насколько обозначенная в выступлениях уходящего президента программа социально-экономического развития на среднесрочную перспективу и планы по ее реализации способствуют росту благосостояния граждан? Являются ли предлагаемые им рецепты панацеей от имеющихся в экономике болезней?

— Практика реализации этой программы, свидетелями чего мы будем в ближайшее время, покажет, насколько разумны заложенные в нее предложения. Например, предложение по ослаблению налогообложения мне представляется разумным по одной причине. Когда в России затевались реформы, экономисты рыдали по поводу бюджетного дефицита — превышения расходов над доходами. Прошло некоторое количество лет, и у нас образовался огромный бюджетный профицит. То есть мы собираем налогов больше, чем можем потратить на выполнение обязательств государства.
Это механизм, в принципе противоречащий законам рынка, потому что налогов должно собираться ровно столько, сколько можно потратить на здравоохранение, армию, правоохранительные органы, защиту государственной границы и т. д. В этом смысле огромный профицит бюджета — это так же плохо, как и дефицит. Ведь если вы собираете налогов больше, чем можете освоить, и переводите эту сумму в Стабилизационный фонд, значит, вы грабите мелкий, средний и даже крупный бизнес. И наоборот: пустив налоговые поступления на развитие регионов, на строительство дорог, мостов, инфраструктуры, замену изношенных труб современными из высокопрочных пластмасс, государство способно решить задачи и модернизации, и роста производительности труда, и создания рабочих мест.
Идет грандиозное межстрановое перераспределение доходов на нефтяном рынке. Мы оказались в очень выгодном положении, которое дает возможность не только залатать дыры бездумно проведенных реформ, но и сделать рывок в развитии высоких технологий, а главное — в формировании социально ориентированного цивилизованного внутреннего рынка.

— Давно озвученное отечественными экономистами предложение о переводе торговли нефтью и газом на рубли правительственные чиновники не очень торопятся реализовывать. Почему? Ведь эта мера могла бы помочь достижению конвертируемости рубля, о чем говорил президент, и подстраховала бы держателей средних и крупных капиталов от возможных кризисов…

— Вопрос давно назрел, потому что сегодня российский рубль имеет местечковую конвертируемость. Если взять 25 руб. 60 коп. и поехать в Нью-Йорк, ни в одном обменном пункте невозможно получить ни одного доллара. Но финансовые власти непонятно на каких основаниях заключают, что рубль крепнет.
Когда мы продаем нефть при валютном курсе 24 руб. за $1, потом нам их предъявят, и мы обанкротимся. Сейчас не ситуация начала индустриализации 1926 года, когда советский червонец вышел на валютную биржу и там котировался: его меняли на золото, на другие валюты. Сегодня мы не можем выйти на западные биржи с российским рублем и сказать, что 24,6 руб. у нас стоит $1. Подчеркну, я бы только приветствовал продажу нефти и газа за рубли, однако курс должен быть признанным. По моим оценкам, сегодня он составляет примерно 40—42 руб. за $1. Не надо устанавливать какой-то курс — смешной, игрушечный, для себя, как мы делаем сейчас, —
надо торговать валютой. Курс национальной валюты должен корректироваться не искусственным образом, а на основе паритета покупательной способности как главного и экономически логичного фактора формирования межвалютных отношений.

— Кстати, как вы оцениваете степень влияния на российскую экономику сыплющейся долларовой пирамиды?

— Во-первых, российская экономика очень слаба, и она тянется в фарватере западной экономики. ВВП в Соединенных Штатах, насколько я знаю, составляет примерно $15 трлн, а в России — $1 трлн. Разница в 15 раз. И когда министр финансов г-н Кудрин в Давосе подставляет плечо американской экономике, выглядит это смешно. Во-первых, мы находимся в долларовом сегменте, а во-вторых, я не очень понимаю, почему финансовая система США должна рухнуть.

— Разве таких предпосылок нет?

— Американская экономика занимает довольно прочное место во внешней торговле, обладает высокими технологиями. И компьютерная техника, и сотовая телефония идут в Россию с Запада. Мы оказались технологически пустыми еще с тех старых времен, когда генетику и кибернетику называли служанками империализма. И сейчас мы пришли к тому, что высоких технологий, кроме некоторых вкраплений в аэрокосмической сфере, у нас нет. Поэтому я не очень понимаю, кому, за исключением известных нам финансовых спекулянтов вроде Сороса, выгоден крах мировой денежной системы.

— Может быть, стремительно развивающимся рынкам Юго-Восточной Азии?

— Золотовалютные резервы в Китае и Индии в основном состоят из долларовой составляющей. Тогда зачем им валить американскую валюту, если государственные закрома у них набиты долларами?

— Не кажется ли вам, что наш Центральный банк перерезервировал рубль?

— Кажется. Потому что сейчас перед экономическими властями стоит задача перевести Стабилизационный фонд из западных ценных бумаг в российскую экономику, с тем чтобы заставить его работать на инвестиционные проекты внутри страны: дороги, больницы, школы. Ликвидность этих ресурсов очень мала, и у меня есть опасение, не возникнет ли
кризис?
Изначально создание Стабилизационного фонда было крупной ошибкой правительства. Есть понятие резервного фонда, стратегических запасов в материальной форме. Если же в Стабфонде лежат деньги или же ликвидные ценные бумаги, то в критической ситуации финансовые власти выбрасывают эти деньги на рынок и инициируют инфляцию. Именно так произошло, когда как-то пытались исправить грубейшие ошибки, допущенные при монетизации льгот. Если уж было принято стратегическое решение иметь «кубышку», тогда нужно было создавать не Стабфонд, а Стабилизационный банк и деньги эти хранить в России. Он бы выдавал «длинные» деньги для кредитов, ведь обескровленные коммерческие банки сегодня этого делать не в состоянии. Только около
$45 млрд наш «Газпром» занимает на Западе, а не в своих банках. В результате процент по кредиту в 10% годовых означает, что спрос на деньги в России выше предложения. Мы зарабатываем на нашей паршивой нефти $85—90 за баррель, а нам Кудрин дал цену отсечения $27. И посчитайте, как вы живете, зарабатывая $27 или $90. А деньги — это такой же товар: если спрос на него выше предложения, значит, получается высокий процент.
Кроме предоставления кредитных ресурсов, Стабилизационный банк решал бы еще задачу создания рабочих мест по всей стране. Но что самое главное — банк должен давать деньги на развитие товарного предложения. То есть, если прибавить пару тысяч рублей к зарплате полупьяного водопроводчика, унитаз будет продолжать течь. А если инвестировать средства в производство теплоизоляционных материалов, пластмассовых труб, тепловых агрегатов — это, несомненно, даст экономический эффект.

— Куда бы еще вы предложили инвестировать средства Стабфонда, раз уж он существует, и как отобрать те проекты, в которые государству было бы выгодно
вкладывать?

— Одной из острейших проблем в России является практически полное отсутствие скоростных автомагистралей, соответствующих мировым стандартам. Страна в этой области отстала от Европы и Северной Америки практически на 100 лет. Причем эту проблему
не станут решать частные компании. Ее решение должно инициироваться государством с широким привлечением частного бизнеса.
А электроэнергетика, реформа которой приводит на генерирующие станции частных инвесторов? Разве они будут решать задачу модернизации отрасли, замены устаревшего оборудования? А военно-космическая техника или производство экологически чистой продукции сельского хозяйства на экспорт и еще десятки инвестиционных проектов, на которые сегодня якобы нет денег? Потенциальные возможности инвестировать в экономику России за счет собственных средств сегодня существенно выше инвестиционных интересов Запада по всему посткоммунистическому пространству. Так почему мы этого не делаем? Ответ прост: России извне навязана такая схема интеграции страны в мировое экономическое сообщество, при которой она обязана выполнять функции сырьевого придатка к высокотехнологичным экономикам. Поэтому, если у России нет денег, Запад сажает ее на «нефтегазовую иглу» и дорогие кредиты.

— Оцените, пожалуйста, потенциальные риски от вступления во Всемирную торговую организацию. Насколько защищен наш рынок от экспансии зарубежных компаний? И нужно ли нам вообще ВТО, если принимать во внимание, что организация является не более чем международным арбитражем по урегулированию торговых споров?

— Уже до вступления в ВТО нашу экономику лихорадит в связи с конфликтом между ценовой политикой и политикой монопольного регулирования валютного курса. Особенно это проявляется в сфере нефтяного бизнеса. Представители последнего при поддержке либералов требуют максимального приближения цен на бензин к мировому уровню. Практически при нынешней курсовой политике это будет означать, что цена бензина вырастет как минимум вдвое.
Мы не готовы к вступлению в ВТО, и сторонники вступления в эту организацию забывают о том, что внутри нее существует принцип «силы». Те же американцы, которым нужно было закрыть сталелитейный рынок от экспансии иностранных промышленников, спокойно сделали это, не оглядываясь на нормы ВТО. И организация в результате ничего не может им сделать, несмотря на уставы, санкции. Аналогично в большинстве стран-членов в той или иной форме остаются дотации на сельское хозяйство. Великолепно лавирует между ограничениями, налагаемыми ВТО, и Китай со своей продукцией. Здесь есть очень много обходных путей, и я не уверен, что Россию будут пускать, куда она хочет. Нас уже прижали и с алюминием, и с черными металлами, и с оборудованием для атомных электростанций. Хотя некоторые товарищи преднамеренно «вбрасывают» общественности иллюзорную мысль о том, что ВТО — синоним четкости в правилах и, главное, равенства этих правил для всех государств-членов.

— Какие шаги необходимо предпринять, чтобы высокие технологии и инновации стали настоящим приоритетом государственной политики, а не только на уровне деклараций?

— Выделить те направления и технологии, где у нас есть хоть небольшой задел, и начать финансировать научные исследования. Мне, например, никто еще не доказал, что нанотехнологии — это решение всех проблем, и я действительно не представляю, кто их будет использовать. А деньги идут туда колоссальные. Государству нужно искать отечественные ноу-хау и вкладывать в них. Никто, кроме него, этого не сделает.