Читая Путина внимательно


Текст | Александр ПОЛЯНСКИЙ

При ознакомлении с выступлением президента на Госсовете возникает ощущение, что эту речь писали две разные команды спичрайтеров — настолько она внутренне противоречива.

В этом году Владимир Путин по понятным причинам лишен возможности выступить с ежегодным президентским посланием Федеральному собранию, и традиционную свою весеннюю программную речь он заменил февральским выступлением на расширенном Госсовете, где рассматривалась Стратегия социально-экономического развития России до 2020 года.
Выступление это, впрочем, посвящалось стратегии постольку поскольку: в нем было и подведение итогов восьмилетнего нахождения Путина на посту главы государства, и целый ряд новых инициатив, вроде снижения НДС, и собственно вопросы стратегии.

Нереально

Начал Путин с подведения итогов своего президентства. От этой части его речи создается впечатление, что спичрайтеры, готовившие ее, еще живут думской избирательной кампанией, во время которой все усилия были направлены на максимальный процент «Единой России» —
любой ценой, с использованием любых натяжек и преувеличений.
Некоторые пассажи из первой части бравурны до неприличия. Чуть ли не в период войны и разрухи, оказывается, принял Путин Россию на пороге 2000-го: «Восемь лет назад ситуация в стране была крайне тяжелая, вы знаете об этом хорошо. Страна пережила дефолт, обесценились денежные накопления граждан. На наших глазах террористы развязали масштабную гражданскую войну, нагло вторглись в Дагестан, взрывали дома в российских городах. Но у людей не было ни отчаяния, ни страха. Напротив, ответом со стороны нашего народа стала собранность и сплоченность. На защиту России, ее территориальной целостности встали не только военнослужащие, но и само общество. Не получавшие долгими месяцами зарплату врачи и учителя преданно исполняли свой долг. Рабочие, инженеры, предприниматели трудились на своих местах, пытаясь вывести экономику из состояния стагнации и развала».
Ведь все мы прекрасно помним, что бурный экономический рост после дефолта
1998 года, связанный с эффектом импортозамещения, оправдывал самые радужные надежды. На первый план вместо банковского капитала вышел производственный. Рост ВВП в
1999 году уже был на нынешнем уровне, а в 2000 году вообще наблюдался его пик — 10% (с тех пор не превзойденный ни разу), что, разумеется, связано в большей степени с инерцией предыдущего периода развития экономики, чем с результатами первых месяцев работы Путина на посту президента. Именно основываясь на этом взрывном росте, Владимир Путин выдвинул проект удвоения ВВП к 2010 году.
По поводу месяцами не получавших зарплату бюджетников Путин прав лишь отчасти. На начало 1999 года пришелся один из пиков неплатежей бюджетникам, таких пиков за годы ельцинского правления было несколько, но между ними государство пыталось решать проблемы бюджетников. Прекратилась эта практика только при Путине: соблюдение законодательства о выплатах, дисциплина выплат стали тогда идеальными. Но во многом благодаря «спусканию» ряда социальных выплат на уровень субъектов Федерации и знаменитой, вызвавшей острый социальный конфликт монетизации льгот, сопровождавшейся к тому же отменой целого ряда льгот.
Точно так же не имеет отношения к реальности утверждение о том, что все общество встало на защиту территориальной целостности России в 1999—2000 годах. Все общество было пронизано страхом по поводу так называемого чеченского терроризма, ожиданием теракта буквально на каждом шагу, атмосферой бдительности — это да. Но никакой готовности дать отпор врагу, как во время Великой Отечественной войны, а именно к этому периоду отсылают лексика и пафос речи Путина,
не было и в помине.
Логика, которую неявно предложил Путин: для того чтобы в основном покончить с терроризмом, нужно максимально контролировать территорию Чечни, Ингушетии и Дагестана, —
была для большинства населения тогда далеко не очевидна. Намного позднее, когда стратегия Путина — «взятие» Чечни с последующим формированием власти из тех же лидеров Ичкерии, выбравших сдобренный щедрыми финансовыми вливаниями мир, — продемонстрировала свою эффективность, она стала пользоваться заслуженной популярностью.

Новая неэффективность

«…Россия, — говорил Путин далее на Госсовете, — представляла из себя “лоскутную” территорию. В большинстве субъектов Федерации действовали законы, противоречащие Конституции России. Некоторые примеры были просто вопиющими. Например, статус отдельных территорий определялся как “суверенное государство, ассоциированное с Российской Федерацией”». Успешную борьбу с этой тенденцией президент считает, и справедливо, своей важной заслугой.
Но следует вспомнить, что борьба с «лоскутностью» и фактической раздробленностью страны активно велась уже в поздний период правления Ельцина, особенно когда Администрацию президента возглавлял Александр Волошин. Кремль в тот момент активно влиял на процессы в регионах, выступал ведущим игроком на выборах в субъектах Федерации, и не во всех случаях успешно. Оставался в его руках и финансовый инструмент — трансферты, использовавшиеся довольно активно даже при дефицитном бюджете.
Что до заявлений о суверенитете, то они носили преимущественно декларативный характер. Ведь что на практике представлял собой частичный суверенитет Татарстана (в конституции которого и содержалась приведенная Путиным фраза)? Это были прежде всего завоеванные личным авторитетом Минтимера Шаймиева, его личными отношениями с Ельциным преференции, в первую очередь экономического характера. Шаймиев не абстрагировал себя от федерального государства: оставался одним из ведущих российских политиков, входил, например, в тройку лидеров движения «Отечество —
Вся Россия» и естественным образом оказался в числе лидеров «Единой России».
Конечно, в Татарстане, Башкортостане и ряде других регионов произносились очень опасные слова, но дальше слов по большому счету дело не шло. Хотя в кризисной ситуации нормы, подобные татарстанской, наверняка «выстрелили» бы, как «выстрелило» в период экономического и политического кризиса в Советском Союзе положение о праве выхода из СССР союзных республик. И безусловно, большая заслуга Путина состоит в юридической «зачистке» этих территорий, формировании универсального правового поля по всей России.
Вместе с тем субъекты Федерации оказались под жесточайшим прессингом: сначала за счет так называемой бюджетной дисциплины и предоставленного президенту права увольнять губернаторов, а затем и фактического назначения глав регионов из Москвы. Но за восьмилетку Путина страна мало продвинулись в формировании экономической основы целостности страны — в выравнивании хотя бы базовых стандартов жизни в регионах. Об этом, кстати, сказал и сам президент: «Уже в ближайшие годы мы должны перейти к новому этапу региональной политики, направленному на обеспечение не формального, а фактического равноправия субъектов Российской Федерации — равноправия, позволяющего каждому региону иметь необходимые и достаточные ресурсы для обеспечения достойных условий жизни граждан, комплексного развития и диверсификации экономики территорий».
Зато весьма продвинулся Кремль в строительстве пресловутой вертикали власти. Президент подчеркивает, что удалось добиться распределения, четкого определения полномочий уровней власти: «по сути, произошла серьезная децентрализация властных полномочий». Но в другом месте, во второй части речи, президент говорит прямо противоположное: «Одной из главных проблем сегодняшнего госуправления остается его чрезмерная централизация». Именно так: в действительности наблюдается сверхцентрализация. Большинство полномочий оказалось у федерального центра, масса функций, которые ранее исполнялись муниципалитетами, попали в компетенцию субъектов Федерации; полномочия городов, ставших городскими поселениями, переданы муниципальным районам и т. д.
По сути дела, статус субъектов Федерации как государственных образований, имеющих право жить по собственным законам, стал формальностью. Сегодня он выражается разве что в деятельности контролируемых «Единой Россией» и «Справедливой Россией» законодательных собраний регионов, фактически совещательных органов местных политических элит при губернаторе — московском назначенце. К сожалению, по той же схеме идет муниципальная политика федерального центра.
Подобная практика приводит к тотальной бюрократизации власти, отрыву ее от решения реальных проблем граждан. Путин говорит: «Нам удалось избавить страну от порочной практики принятия государственных решений под давлением сырьевых и финансовых монополий, медиамагнатов, зарубежных политических кругов и оголтелых популистов, когда не только национальные интересы, но и элементарные потребности миллионов людей цинично игнорировались». Это так. Но какой ценой? Ценой полной независимости власти от любых интересов, кроме своих собственных, ценой непрекращающегося роста бюрократического аппарата.

Мы — это кто?

«…Мы начали формировать и реализовывать наш план — план вывода России из системного кризиса. И прежде всего приступили к наведению конституционного порядка, восстановлению элементарных социальных гарантий граждан и укреплению государственных институтов», — заявил президент.
Но кто это «мы»? Управленческая команда Путина в 2000 году радикально отличалась от той, что есть сегодня. В ней были, скажем, такие люди, как Александр Волошин, Михаил Касьянов, Виктор Геращенко, Игорь Сергеев, Анатолий Квашнин. Именно на них опирался тогда Путин, но все они после нескольких лет работы с новым президентом оказались в более или менее почетной отставке. Можно иметь в виду и другое
«мы» — условно говоря, кооператив «Озеро». Вряд ли президент в данном выступлении подразумевал его, скорее всего, его «мы» просто еще одна эпическая фигура речи, которую щедро использовали для финального послания спичрайтеры. Но это второе «мы» заслуживает особого разговора.
Вообще фундаментальная особенность России — долгие периоды жизни политических систем, созданных некими демиургами. Не один век просуществовала империя Петра Великого, оставаясь в точности такой, какой была создана; несколько десятилетий — скроенный по сталинским лекалам Советский Союз. Сегодня мы живем в государстве (язык не поворачивается назвать его республикой) Бориса Ельцина — по тем же самым правилам. Если его конструкция стабильна, а это вроде бы именно так, продержится оно достаточно долго.
Политический режим Путина — органичное продолжение политического режима Ельцина с частичным, на самом деле не очень сильным, переформатированием элиты. И все попытки противопоставить «нас» «им», кризисные 90-е успешным 2000-м — это просто камуфляж для очевидного факта наследственности и преемственности.
При этом нельзя не сказать о том, что у Путина появилось нечто, чего у Ельцина не было, —
этакая опричнина. У второго президента России есть круг людей, которые обладают реальным влиянием, куда большим, чем позволяет их должность. Такой же круг избранных есть и у его близкого окружения: Медведева, Зубкова, Сердюкова…
Конечно, еще раньше сложился слой элиты реформаторов ельцинского периода, из которой практически никто не выпадал. К этой элите добавилась другая — политические назначенцы, верные члены «партии путинцев». В составе «путинского политбюро» оказались как представители старой гвардии, например Владислав Сурков и Алексей Кудрин, так и совершенно новые люди — тот же Сергей Собянин. Но в основном это, конечно, пресловутые «питерские», возвысившиеся благодаря Путину, и чекисты.
А что за план упоминает Путин в своей речи? Признаков его не просматривалось в 2000 году, нет их и сейчас. Придуманное «Единой Россией» для восьми президентских посланий предвыборное название «план Путина» декларативно: ежегодные послания президента были посвящены разным темам, зачастую подчинены текущей политической конъюнктуре, как, скажем, послание в год 60-летия Победы, призванное смягчить сердца западных лидеров перед поездкой в Москву. Они определяли видение тех или иных проблем, ключевые проекты, но никак не выступали в качестве собственно планов.
Плану предшествует внимательный анализ ситуации, но только сейчас происходит кристаллизация некоего системного понимания, формулирование целей России в экономической и социальной сферах, места страны в мире. И как раз выступление Путина на
«стратегическом» Госсовете, особенно вторая его часть, составленная более адекватными «писателями», показывает, что, с одной стороны, этот процесс активно идет, а с другой — он, безусловно, не закончен.

Не поддаться рецессии

«Инфляция съедала и без того невысокие доходы граждан России. В 1999 году она составляла 36,5%», — отмечал Путин. Да, сегодня она в три раза меньше, но все равно очень высока. И главные причины ее сохранения и даже усиления в последние месяцы — то, что не произошла структурная перестройка экономики и влияние нефтедолларовой пены на нее не может сдержать никакой Резервный
фонд — стерилизатор; плюс к этому в предвыборный период начаты масштабные, щедро и неэффективно финансируемые социальные проекты, подменяющие повседневную деятельность органов власти.
Важнейшее достижение Путина в экономической сфере — при нем наблюдался рост благосостояния граждан. «Однако, несмотря на отдельные успехи последних лет, нам пока не удалось уйти от инерционного энергосырьевого сценария развития», — констатирует президент. И в этой фразе мы вновь видим того критичного, ироничного Путина, которого знаем по прямым телеэфирам. Действительно, проблема формулирования модели экономической политики сегодня проблема номер один. Однако дальше общих фраз речь о ней не идет: опять президент говорит о формировании «лучшего в мире» энергетического сектора, о необходимости развития инновационной экономики, которой нет альтернативы…
Зато в его выступлении звучало: «В действительности выбора у нас никакого нет. Какой может быть выбор между шансом на достижение лидерских позиций в экономике и социальном развитии, в обеспечении безопасности страны и утратой позиций в экономике, в сфере безопасности, а в конечном итоге и потерей суверенитета?» Но на самом деле речь идет вовсе не о лидерстве — о неготовности страны с энергетической доминантой встретить надвигающуюся рецессию в мировой экономике, ведь основным потребителем наших энергоресурсов является американская экономика, уже который месяц балансирующая на грани спада.
Для решения таких сложных проблем нужны стратегия и тактика экономической политики. «Считаю крайне важным поэтому, чтобы планы развития страны прошли через широкое обсуждение в российском обществе, с участием всех его институтов, — заявил Путин. —
И такое обсуждение не должно закончиться одними разговорами — результатом должно стать принятие Правительством Российской Федерации Концепции социально-экономического развития страны до 2020 года и конкретного плана действий… Пошаговый план должен быть по всем направлениям сделан!»
Сегодня это, пожалуй, самая главная задача власти, и решать ее Путин будет уже в качестве премьера.

Читая Путина

«Преодолены тенденции роста смертности
и снижения рождаемости».

Анатолий ВИШНЕВСКИЙ, руководитель Центра демографии и экологии человека Института народнохозяйственного прогнозирования РАН:

— Думаю, эффект от принятых государством мер в этой области будет самым минимальным. На пару лет рождаемость несколько повысится. Есть женщины, которые собирались рожать ребенка — первого ли, второго ли, — но не спешили с этим. Вводимые меры ускорят принятие решения. Но родят ли они потом еще одного ребенка? А если не родят, образуется новая демографическая яма.
Еще один момент следовало бы как-то учесть. Сейчас рождаемость везде сдвигается к старшим возрастам, женщины все чаще рожают после 30 лет. И там, где этот сдвиг произошел, в той же Франции, Швеции, рождаемость повыше. А у нас многие программы ориентированы на молодую семью, где оба супруга моложе 30 лет, к тому же новые меры не будут способствовать откладыванию рождений.
Не совсем верно, когда говорят, что в России европейская рождаемость и африканская смертность. Смертность у нас очень высокая, но не африканская. В Африке высокая детская смертность, в нашей же стране с этим дело обстоит относительно благополучно. Но у нас очень высокая смертность взрослого населения, особенно мужского. Сегодня ожидаемая продолжительность жизни у мужчин — 59 лет. Следовательно, российский мальчик, родившийся сегодня, имеет шанс прожить в среднем на 15 лет меньше, чем американский. А с японским разница будет еще больше. Наша высокая смертность — это колоссальные экономические потери. Подготовка современного человека — его воспитание, обучение, лечение — стоит дорого, а его преждевременная смерть, часто задолго до достижения пенсионного возраста, резко снижает отдачу человеческого капитала. В 2000 году у нас из каждой тысячи 20-летних мужчин только
563 имели шанс дожить до 60 лет, тогда как в США — 856, в Японии —
904. Наша экономия на охране здоровья разорительна.
Примерно можно сказать, что к 2050 году население России будет составлять 100 млн. Единственный способ что-то исправить — это иммиграция.
Программа по выводу страны из демографического кризиса еще и потому малоэффективна, что реализуется под воздействием доктринального мышления ее инициаторов. Это мышление не дает понять вероятностной природы социальных процессов, не позволяет рассматривать всю гамму возможных прогнозов, заставляя концентрировать внимание только на одном или на некоторых, может быть, и наиболее благоприятных, но далеко не самых вероятных.

«Единственной реальной альтернативой… является стратегия инновационного развития страны».

Леонид РАДЗИХОВСКИЙ, политолог:

— Список инновационных стран невелик, пробиться туда потруднее, чем в «восьмерку» или в Совет Безопасности ООН. Конкуренция мозгов в мире куда более жесткая, чем геополитическая борьба.
Инновационная экономика существует только в США, Канаде, Западной Европе и примкнувших к ним Японии и Индии. Кстати, в Китае ее нет. Китай — это «мастерская мира», но не страна инноваций. Тем более ее нет в Иране и Никарагуа.
И потому если мы хотим занять место в этом клубе избранных, то сделать это «против них» едва ли получится. Так что хорошо бы для начала свернуть конфронтацию с инновационными державами. Нефть или газ можно продавать либо покупать и когда продавец и покупатель переругиваются. Технологии так покупать или продавать невозможно. Здесь нет свободного рынка, зато есть жесткий, в том числе политический, протекционизм, в святая святых могут пустить только союзников (а могут и их не пустить!). В общем, хочешь жить — умей мириться. И это надо делать в условиях нарастающей конкуренции с теми же самыми странами! Хитрая задачка.
Но есть задача и потруднее.
Инновационная экономика предполагает серьезную перестройку всей нашей системы, а не просто расширенное финансирование науки и образования. Вливая деньги «не в ту систему», мы станем лишь решетом нефтедоллары носить…

«Сегодня мы уже полностью восстановили и утраченный за 90-е годы уровень социально-экономического развития. Реальные доходы граждан превысили дореформенные показатели. Устойчиво растет экономика».

Михаил ДЕЛЯГИН, директор Института проблем глобализации:

— Точного определения понятия «уровень социально-экономического развития» не существует. Можно рассматривать социально-экономическое развитие в разных сферах: технологической, социальной, экономической. Но в целом заявление, что восстановлен уровень социально-экономического развития, утраченный за 90-е годы, — это вранье.
Правда то, что восстановлен объем ВВП, если принять на веру уровень инфляции, который бесстыдно занижается. Соответственно завышается реальная покупательная способность ВВП. Но уровень и социального развития, и человеческого капитала, и технологического развития, и конкурентоспособности экономики, к сожалению, не идет ни в какое сравнение с
1988 годом.
Более того, деградация усугубляется. Классический пример: в 2007 году у нас уменьшился объем грузоперевозок нежелезнодорожным транспортом. У нас уже три года подряд сокращается протяженность автомобильных дорог с твердым покрытием.
Можно признать и то, что 8,1% — высокий темп роста. Но важная вещь — качество этого роста. Потому что это рост без развития — на старых технологиях, просто за счет того, что цены на нефть и металлы высоки. И если сопоставить его хотя бы с социальной структурой населения, то видно, что 12% россиян являются нищими и им не хватает денег на еду, а 85% населения являются бедными и им не хватает денег на простую бытовую технику.
Я вполне допускаю, что по объему ВВП мы обогнали Францию и Италию. Но объем ВВП у нас определяется не нашим развитием, а мировой ценой нефти в первую очередь, и во вторую очередь — ценой экспортируемых нами металлов. В этом нашей заслуги нет. Если завтра папуасы, живущие на каких-нибудь диких островах, обнаружат, что ракушки, которые у них лежат, подскочили на мировом рынке в 10 тысяч раз в цене, то их ВВП тоже подскочит в 10 тысяч раз. Вот и у нас такая ситуация. Наша нефть сильно подорожала — наш ВВП стал больше.
К сожалению, уважаемый товарищ уходящий президент практически ничего не сделал для того, чтобы страна стала более справедливой.

«Безработица и уровень бедности уменьшились более чем в два раза».

Ростислав КАПЕЛЮШНИКОВ, заместитель директора Центра трудовых исследований Высшей школы экономики:

— Должен сказать, что российский рынок труда никогда, даже в пик кризиса, не находился в состоянии стагнации. Это чрезвычайно гибкий, подвижный и адаптивный механизм, который позволил пережить шоки переходного периода без особых социальных потрясений. Какими бы большими ни казались на первый взгляд жертвы и трудности кризисных 90-х годов, все же они не были пропорциональны по отношению к шокам, обрушившимся в тот период на российскую экономику. Так, отечественный рынок труда сумел пройти весь этот период с достаточно низкой безработицей. Он не стал источником социальных катаклизмов, а наоборот, служил буфером, демпфирующим механизмом, гасившим их. Он отличался высокой степенью гибкости и легко адаптировался к тем резким изменениям, которые происходили в экономике, политике, институциональном устройстве. Это не значит, что в сфере занятости не было серьезных проблем и что за такую высокую степень адаптации не заплачено высокой цены. Но факты — вещь упрямая: рынок труда обманул ожидания всех аналитиков, предсказывавших на старте переходного периода неминуемую катастрофу в сфере занятости.
Никакой катастрофы в сфере занятости в российской экономике не наблюдалось даже в самые трудные времена. В нижней точке кризиса производство в России упало примерно на 40% по сравнению с дореформенным уровнем. При этом потери занятости составили 15%. А максимальный уровень безработицы, достигнутый в конце 1998 — начале 1999 года, равнялся 13—13,5%. Таким образом, занятость и безработица прореагировали на обвальный спад производства очень и очень умеренно.
Главный фактор, который будет предопределять все последующее развитие — это резкое сокращение предложения труда. В ближайшие годы численность трудоспособного населения резко сократится, и возместить эти потери за счет внутренних источников невозможно. В зрелых возрастах у нас и так очень высокий уровень экономической активности, и возможностей для еще большего его увеличения практически нет. Что касается молодежи, то перспективы ее привлечения на рынок труда также ограниченны, поскольку подавляющее большинство молодых людей хотят получать высшее образование. Скорее можно ожидать, что уровень экономической активности молодежи, наоборот, будет снижаться. В результате остается старшее поколение пенсионного возраста. Здесь есть определенные резервы, но они недостаточны: в лучшем случае за счет этого источника удастся привлечь 2—3 млн дополнительных работников. Прибавка оказалась бы больше, если бы можно было повысить планку пенсионного возраста. Но, насколько я понимаю, по политическим причинам данный вопрос в обозримый период закрыт.

«Будущее России, наши успехи зависят
от образования и здоровья людей…»

Сергей КОМКОВ, президент Всероссийского фонда образования:

— Наши власти рассматривают образование как банальную коммерческую услугу. Но если мы поделим недостающие деньги на количество учащихся, то получим, что за каждого российского ученика родители должны заплатить по 20 тыс. руб. за год. Ясно, что внедрение таких реформ приведет к резкому расслоению системы образования, выделению небольшой группы элитных школ, а все остальные учебные заведения в этой борьбе проиграют. Переход к нормативно-душевому принципу повлечет ухудшение условий финансирования образования: богатые ученики перейдут в элитные школы, а вся остальная система народного образования останется с учениками, за которых никто платить не будет.
Что происходит? В рамках так называемой модернизации образования фактически идет тихая контрреволюция, практически незаметная невооруженному глазу. Только специалисты понимают, что означает замена термина «образовательное учреждение» на термин «некоммерческая образовательная организация». В рамках государственного учреждения его руководители не имели права брать деньги за обучение детей. Теперь «для обеспечения учебного процесса» директор школы или ректор института может установить дополнительные взносы, которые будут поступать в кассу (а иногда и мимо кассы) учебного заведения. Наши реформаторы-экономисты доказывают, что это только на пользу учебному заведению и самим учащимся. Все было бы так, если бы не один прискорбный факт: сегодня в нашей стране 30 млн человек живут за чертой бедности. А значит, эти люди не в состоянии платить ничего. И их дети обречены на нищенское существование.
Но если даже не брать в расчет эту категорию граждан России, то сегодня человек, имеющий по статистике средний достаток, также не в состоянии оплатить эти «образовательные услуги». То есть только около 10% населения России после перехода страны на платную систему образования будут получать полноценное образование. Прочим же 90% остается один удел: либо медленно вымирать, спиваясь и одурманивая себя дешевыми наркотиками, либо превратиться в касту покорных рабов при новых хозяевах. Если к реформе образования прибавить реформу медицинского и социального обеспечения, которая также предполагает переход к платной медицинской помощи и отмену всех социальных льгот, то картина вырисовывается довольно мрачная.
Сегодня мы находимся на пороге мощнейшего системного кризиса, который может привести к разрушению всей российской государственности. Бездумное реформирование, не основанное ни на каких законах логики и здравого смысла, проводимое под диктовку «кукловодов» из Гарварда, может стоить нам очень дорого.