Людмила СЫРВАЧЕВА: стремлюсь формировать здоровую экономику

 Текст | Надежда ПРОНОВА, Александр ПОЛЯНСКИЙ
Фото | Александр ДАНИЛЮШИН

Людмила Сырвачева — один из самых известных в России арбитражных управляющих. При этом она имеет репутацию управленческого хирурга, а не могильщика предприятий, доказала, что умеет использовать малейший шанс на оздоровление компании в ее пользу. И готова жестко конфликтовать даже с государственными структурами, чтобы защитить интересы всех кредиторов. Отсюда — репутация в предпринимательском сообществе, ведущие места в рейтингах арбитражных управляющих.
За плечами Людмилы Михайловны почти 15 лет работы, десятки предприятий, прошедших процедуру конкурсного, внешнего управления. Секрет успеха — в том, что она пришла в сферу арбитражного управления с поста директора производственного предприятия и не понаслышке знает внутреннюю кухню компаний. Сфера банкротств в нашей стране, по ее глубокому убеждению, сегодня не получает нужного развития — развития в качестве ключевого рыночного института, обеспечивающего эффективность экономики. Виной тому являются ошибочные акценты экономических ведомств — не на регулирование с помощью повышения экономической эффективности, не на точечное воздействие, а на непосредственную хозяйственную деятельность госструктур.

Оздоровление — дело чести

— Людмила Михайловна, вы сегодня —глава ФГУП «Племенной завод “Верхнемуллинский”», о котором мы рассказывали в прошлом интервью с вами (см. № 7 за 2007 год — Ред.)?
— Пока да, но с этого предприятия я в ближайшие месяцы ухожу: жду решения собственника — государства, вернее, Минсельхоза России, представляющего его интересы, — о том, как будет организовано управление совхозом в дальнейшем. Свою работу я сделала: предприятие поставлено на ноги, функционирует успешно, с немалой прибылью. Даже трудно себе представить, что было здесь всего три года назад.
Я пришла в хозяйство в 2004 году, когда Арбитражный суд Пермской области признал ФГУП «Племенной завод “Верхнемуллинский”» банкротом и принял решение осуществить на нем конкурсное производство. Предприятие досталось мне в состоянии глубокого кризиса. Сотрудникам не платили зарплату три месяца, и они готовы были уйти в поисках заработка. Накопилась огромная кредиторская задолженность, в том числе и по платежам в бюджет. Парк техники оказался фактически разворован.
Первое, что пришлось сделать, — уволить директора, который довел «Верхнемуллинский» до такого плачевного состояния, и его «верных соратников». Затем был проведен всесторонний анализ финансово-хозяйственной деятельности и установлены конкретные факты злоупотребления должностными полномочиями и неправомерного распоряжения денежными средствами. По выявленным фактам нарушений законодательства прокуратура Пермской области возбудила уголовное дело.
Что же касается экономики предприятия, то, проанализировав ситуацию, я поняла, что совхоз загнан в банкротство неэффективным управлением. Имелась здоровая экономическая основа: 15 га земли, очень неплохое племенное стадо. То есть было с чем работать. Поэтому я приняла решение провести реорганизационные процедуры, и кредиторы поддержали мое решение.
Пришлось приложить немало усилий, чтобы поднять «Верхнемуллинский» на должный уровень, и теперь он работает стабильно.

— «Вехнемуллинский» ведь далеко не первый успешный ваш объект? Вы работали с предприятиями самых разных отраслей?
— Сама профессия арбитражного управляющего предполагает работу со структурами любых отраслей экономики, абсолютно без ограничений. У нас специфические задачи —как правило, сформировать конкурсную массу, организовать продажу активов, ликвидацию предприятия, учитывая интересы всех кредиторов — как частных, так и государственных. Но иногда оказывается, что объект, на который мы приходим, «операбелен» — как это было с племзаводом «Верхнемуллинский». Его удалось вернуть к жизни, оздоровить.
Такой же случай из совершенно другой сферы — компания «Пермоблнефть», нефтедобывающее предприятие. Я два года работала там арбитражным управляющим, а потом, когда реорганизационные процедуры были проведены успешно, полтора года исполняла обязанности генерального директора.

— То есть для управления предприятием не требуется разбираться в отраслевых проблемах — принципиально только знание экономики, финансов, менеджмента?
— Нет, знание отрасли очень важно, и обычно довольно много времени уходит на изучение отраслевой специфики и привлечение специалистов, способных дать необходимые пояснения. Я считаю, важно и то и другое — как знание отраслевой специфики, так и знание менеджмента, экономики и финансов. Это, так сказать, две ноги, на которых должен стоять эффективный менеджер.
Конечно, оценка возможности «поднять» предприятие зависит во многом от того, как арбитражный управляющий видит свою функцию — на предприятии и в профессии, умеет он санировать, оздоравливать компании или нет. Если не умеет, он никогда не будет браться за эти процедуры.
Для меня использование любой возможности санации всегда дело чести: я предпочитаю при малейшем шансе выходить на реорганизационные процедуры.

— А не жалко оставлять предприятие, после того как собственники приняли решение о назначении постоянного главного управляющего?
— Не скажу, что это очень приятно: конечно, порой чувство сожаления присутствует. Но у компании есть владельцы, и их полное право решать данный вопрос по своему усмотрению. И потом, ты сам для себя определяешь: либо ты хочешь работать на этом предприятии, либо ты остаешься в профессии арбитражного управляющего.
Должна отметить, что значительная часть арбитражных управляющих уходит или на директорские должности на предприятиях, или в консалтинговый бизнес. Институтбанкротств в нашей стране фактически сворачивается.

Без шума и пыли

— Вот даже как? Получается, что банкротств не просто становится меньше по мере ухода от различных финансовых кризисов 90-х годов, оздоровления экономики, а уничтожается сам экономический механизм?
— Безусловно. Кризисы давно ушли в прошлое, но экономика не стала с тех пор более здоровой: появились другие тяжелые болезни. Но при этом специальный орган, занимавшийся темой банкротств, — Федеральная служба по финансовому оздоровлению и банкротству была ликвидирована. Функции возбуждать процедуру банкротства закон о банкротстве 2002 года передал Федеральной налоговой службе.

— Значит, у нас не суд возбуждает эту процедуру, а ФНС?
— В том-то и дело! Именно ФНС начинает эту процедуру, и только потом в действие вступает суд.
В службе возник конфликт интересов. Налоговики, представляя интересы бюджета при разделе имущества, не могут одновременно являться блюстителями интересов госрегулирования экономики в целом, какой была ФСФО, не могут стоять над схваткой, как арбитражный суд.
Другая проблема — поручение ФНС возбуждать дела о банкротствах делает эту службу особо значимой в коммерческих спорах, по сути, вовлекает ее в коммерческие отношения со всеми вытекающими отсюда последствиями.
И наконец, третья проблема — банкротства для ФНС абсолютно периферийная тема. Она утонула в той массе задач, которую решают налоговые органы. Основное для них — сбор доходов. К тому же налоговая служба —это очень консервативный, нединамичный институт, ему трудно гибко реагировать на ситуацию на предприятии.
Как бы ФНС ни рапортовала о том, что она эффективно работает по теме банкротств, сокращение количества процедур банкротства говорит само за себя. ФСФО являлась весьма небольшой по численности организацией, но экономическое значение ее было очень велико. ФНС вобрала в себя то же число чиновников, то есть численность аппарата осталась прежней, но государство, экономика от этой реорганизации проиграли.
Знаете, в США в год в среднем случается1 млн банкротств. У нас в прошлые годы доходило максимум до 50—60 тыс. К тому же есть такой показатель, как отношение количества создаваемых фирм к количеству ликвидируемых. Эти цифры должны быть примерно близки. Тогда это стабильная, здоровая экономика.
А у нас предприятий создается много, а ликвидируется мало. Куда они деваются? Как соблюдаются интересы собственников при их фактической гибели? Эта проблема во власти, к сожалению, никого не интересует. Сколько бы мы, профессиональные управляющие, ни обращались с ней в Думу, в правительство, содержательного ответане слышим. Тем более сейчас, в «переходный» период…
А банкротств в стране все меньше и меньше. Скоро они превратятся в экзотическую юридическую процедуру и уж точно перестанут быть экономическим явлением.
Другие новшества закона повлияли не на количество, а на качество проведения процедур банкротства. Прежде всего речь идет о формировании саморегулируемой организации арбитражных управляющих и предоставлении ей права назначать арбитражных управляющих. СРО арбитражных управляющих, наверное, нужна, но она должна брать на себя исключительно заботу о профессиональной репутации, чистоте рядов арбитражных управляющих, но не назначать управляющих на конкретные объекты. Эту функцию необходимо возвратить арбитражным судам.
Что бы мы ни говорили о коррумпированности судов, все же они подконтрольны вышестоящим судам — всегда есть вышестоящая судебная инстанция, в которую можно обратиться с жалобой. А в СРО арбитражных управляющих кто ближе к начальству, тот и получает назначение. В результате у одних арбитражных управляющих 40—50 назначений, у других — одно-два. И это никак не связано с их эффективностью или рейтингом. Верхушка СРО, человек десять, сейчас забирает себе все назначения на объекты, остальным они достаются время от времени.
Кроме того, закон не предполагает нормальной, рыночной мотивации деятельности арбитражных управляющих. Невозможно, чтобы человек, который отвечает за реализацию огромных имущественных комплексов, получал 10—20 тыс. руб. Это прямая дорога к коррупции.
Мне представляется правильным, чтобы арбитражному управляющему отчислялся процент от реализации конкурсной массы, чтобы материально стимулировалось его стремление продать ее эффективно и дорого. Или стремление восстановить экономику предприятия, если для того еще не все потеряно. Арбитражный управляющий — предприниматель, поэтому такое решение вполне логично.
Общий подход должен быть следующим: если арбитражный управляющий умеет вовлекать имущество в оборот, формировать большую конкурсную массу, умеет судиться, выигрывать суды, возвращать имущество, которое было незаконно отчуждено, успешно осуществлять реорганизационные процедуры, он должен иметь наилучшие финансовые условия работы. То есть в среде арбитражных управляющих нужно создать конкуренцию, способствующую отбору самых сильных в профессиональном плане. А сейчас в ней царит уравниловка: и плохие, и хорошие специалисты получают одинаково. Поэтому у них недостаточно мотивов, чтобы эффективно и дорого продавать имущество для реализации интересов кредиторов.

— Мотивом служит только репутация?
— Да, репутация среди предпринимателей.А этого недостаточно: предприниматели не принимают решение о назначении управляющего на то или иное несостоятельное предприятие.
Вот такая в целом ситуация сложилась в сфере банкротств после вступления в силу закона 2002 года. Мое мнение, да и мнение, пожалуй, большинства профессионалов, состоит в том, что закон принес больше вреда, чем пользы. Да, с ситуацией тех лет в сфере банкротств надо было что-то делать. Наблюдалась опасная для экономики тенденция, когда процедуры банкротства становились лишь прикрытием для реально происходивших явлений.

— Для рейдерских, по сути, захватов?
— Совершенно верно. Тогда у олигархов и крупных предпринимателей были большие возможности для этого. Нужно было принимать меры. Но, как это у нас часто бывает, выплеснули вместе с водой и ребенка: приняли новый закон, с новой процедурой, который ударил не столько по недобросовестным компаниям, захватывающим собственность, сколько по самому институту банкротств.

— А перетекание собственности сейчас происходит за счет других методов.
— Вот именно! То есть в общем-то здоровый, рыночный механизм банкротств подменяется какими-то теневыми, при реализации которых права большей части кредиторов игнорируются.
Да, мы сегодня не слышим о громких намеренных банкротствах — все тихо. Но это не значит, что перераспределение имущества не идет. И ведется оно, как мы с вами понимаем, не столько олигархами, сколько государственными или полугосударственными структурами, что называется, без шума и пыли. Буквально на глазах происходит огосударствление целых секторов экономики, потому что на пути чиновников, желающих совместить свои административные возможности с зарабатыванием денег, сегодня не стоит специальный государственный орган, отвечающий за политику в сфере банкротств. А ФНС все равно: поступали бы деньги в казну, а от кого — неважно. То, что в долгосрочной и даже среднесрочной перспективе экономическая активность будет ослабляться, службу не волнует.
Банкротство — процедура, во всем мире не пользующаяся большой популярностью, она всегда и везде вызывает негативную реакцию. По-другому и быть не может: банкротство — это крах, какие уж тут положительные эмоции. Но это очень полезная процедура —процедура, созданная для защиты имущественных прав кредиторов. Без нее воцаряется право сильного, который договорится с налоговой.
К арбитражным управляющим тоже относятся негативно не только у нас в стране — во всем мире. Наша профессия, уважаемая в юридических и специализированных кругах, воспринимается широкой общественностью с трудом, потому что связана с жесткими конфликтами, противостоянием, многочисленными судами, борьбой за имущество. Но от этого она не становится менее нужной и важной — игнорирования наших интересов мы не заслужили.
Правовой режим банкротств в законе 1998 года был более «рабочим», рыночным.В целом его не надо было менять, следовало только внести ряд корректив с точки зрения судебной практики, установить имущественную мотивацию для арбитражных управляющих, которая отсутствовала и тогда. Но в 2002 году, как я уже говорила, пошли по пути изменения всего правового режима. Теперь необходимо возвращаться назад.
Нигде в мире налоговые инспекции не возбуждают процедуры банкротства. Тем более что структура кредиторской задолженности изменилась: в основном кредиторами сегодня выступают коммерческие банки, а не бюджет.
Большую часть решений в сфере банкротств нужно переложить на арбитражные суды, как и было раньше. Это мировой опыт. Надо придерживаться мирового мейнстрима в данной области, а не придумывать собственный путь, который ведет нас неизвестно куда.

Полный назад?

— Куда все-таки, по вашим ощущениям?
— Происходит не повышение эффективности среднего бизнеса, подстегиваемое банкротством слабых фирм, а монополизация экономики. Фактически мы отказываемся от создания адаптивной рыночной экономики, дали полный назад — к неадаптивной, неповоротливой экономике крупных монстров, аналогичной советской системе, которая уже привела нас к краху. О каком повышении экономической эффективности, производительности труда, совершенствовании структуры экономики после этого можно вести речь?О какой инновационной экономике? Весь мировой опыт свидетельствует о том, что инновационные структуры в рыночной экономике — это гирлянды малых и средних предприятий, высококонкурентная среда, в которой ежедневно и ежечасно умирают недостаточно эффективные компании и рождаются новые, более эффективные.
Если государство говорит о создании инновационной экономики — совершенно правильно, замечу, говорит, — то оно должно обратить внимание на проблему банкротств. Это один из основных институтов, обеспечивающих экономическую эффективность.
Необходимо воссоздать орган по проблеме банкротств — на мой взгляд, в структуре или под эгидой МЭРТ как ведомства, занимающегося общей экономической политикой. Причем орган, обладающий правом законодательной инициативы. Я большие надежды связываю с приходом на пост министра экономического развития и торговли Эльвиры Сахипзадовны Набиуллиной. Это высококвалифицированный специалист, к тому же в прошлые годы она в ранге заместителя министра экономики занималась проблемой реформы предприятий. Именно благодаря ей она, собственно, и была поставлена как системная проблема.
Проблема банкротств должна быть на контроле именно в МЭРТ. И именно оно обязано инициировать изменения в Закон о банкротстве.
Вообще, я очень жду изменений от нового руководства МЭРТ. Нам требуется разумная структурная политика, которая будет заключаться не только в создании госкорпорации. Необходимо проводить болезненные процедуры, в том числе и сокращение сильно разросшихся штатов госслужащих. Нужно активизировать приватизацию, потому что Федеральное агентство по управлению государственным имуществом, отраслевые ведомства реально ничем не управляют и ничего не контролируют.

— МЭРТ еще при Грефе выпустило Концепцию социально-экономического развития до 2020 года, которая подверглась серьезной критике со стороны экономистов и деловой общественности. Чего стоит призыв взять под контроль к 2020 году треть мирового рынка гражданских самолетов…
— Хотелось бы надеяться, что эти программы будут писать люди более приземленные. Тем более что непонятно, откуда возьмутся специалисты, которые станут их реализовывать. На промышленных предприятиях сейчас главный инженер в лучшем случае разменял шестой десяток. Персонала с качественным техническим образованием, с опытом работы — днем с огнем… Кадровый вопрос сегодня на производстве — самый главный. Нужно растить молодое поколение, готовить егок серьезным задачам.
Другая проблема — крайняя изношенность основных фондов. Здесь опять-таки требуются системные решения в общегосударственном масштабе.

— Насколько государство должно вмешиваться в процесс развития предприятий? Надо ли нам готовиться к вступлению в ВТО с помощью специальной национальной программы улучшения управления средними предприятиями?
— Государство в первую очередь обязано издавать правильные, неконъюнктурные законы. Кроме того, государству нужно выполнять функцию территориального планирования, разумного размещения производительных сил на территории такой огромной страны. Необходимо создавать рабочие места в глубинке, там по-прежнему негде работать: магазины, рынки и все. Физическая инфраструктура советского времени оказывается неэффективна из-за того, что ничего не производится на территориях, доходам просто неоткуда взяться.
Надо создавать новые предприятия, должно быть грамотное планирование производства в рамках регионов. А это немыслимо без изменения налоговой политики.
Сколько говорено о проблеме НДС, но она как была, так и осталась — государство ее не решает. Сам механизм взимания этого налога настолько сложен, что совершенно ясно: либо он будет недобираться, либо будут злоупотребления при его возмещении. Я читала много предложений по реформе этого налога. Мое мнение: он должен остаться, но частично его следует заменить налогом с продаж.
Новые предприятия невозможно запустить без налоговых льгот. Сегодня, говоря о льготах, имеют в виду прежде всего снижение налога на прибыль. Но мало кто из хозяйствующих субъектов, кроме тех, кто заботится о капитализации, вообще показывает прибыль. Налог на прибыль — самый не собираемый налог. И льгота по нему — это просто сотрясение воздуха.
Я считаю, что нужно на определенный временной промежуток освобождать новые промышленные предприятия от ЕСН. Потому что если создаются рабочие места, то это и есть вклад в социальную систему. Вот такая мера будет реальной поддержкой производства в глубинке.
Вообще, в налоговой системе у нас необходимо начать, говоря на языке арбитражных управляющих, реорганизационные процедуры.
Очень важна, на мой взгляд, специальная политика поддержки малого и среднего бизнеса в самых разных отраслях, даже в энергетических.

— Но ТЭК традиционно считается уделом крупного бизнеса, естественных монополий…
— Да, но это неправильно. Даже в нефтяной промышленности, которая в отличие от газовой, находится в руках нескольких государственных, полугосударственных и частных компаний, проблема эффективности очень остра. Большие корпорации не заинтересованы в разработке малых месторождений. А мелким добывающим компаниям сейчас просто невозможно существовать самостоятельно, они все переходят под контроль крупнейших вертикально-интегрированных корпораций.

Программа для агропрома

— В сельском хозяйстве, которым вы в последние несколько лет предметно занимаетесь, сегодня тоже делается акцент на укрупнение?
— Да, и, к большому сожалению, аграрная политика в настоящий момент не учитывает интересы мелкого сельскохозяйственного производителя. Крупные же предприятия в агрокомплексе зачастую неуправляемы и неэффективны.
В подчинении Минсельхоза России более 600 ФГУПов, представляете? Конечно, ими в большинстве своем никто не управляет. Они действуют фактически бесконтрольно, главная задача их директоров — побыстрее решить свои материальные проблемы. Люди там больше пьют, чем работают, мотивации к труду нет никакой.
Приватизация аграрных предприятий затруднена тем, что для этого нужно межевать землю. А на селе нет денег на межевание —это довольно дорогостоящая процедура.И такой вроде бы технический вопрос стал камнем преткновения. Мне кажется, должно быть принято законодательное решение об упрощенной процедуре межевания, причем в кратчайшие сроки.
Очень важно, на мой взгляд, создать на селе новую систему учебных заведений. Есть сельские ПТУ, расположенные на селе, на земле. Я считаю, что и сельскохозяйственные техникумы, вузы должны организовываться так же — на базе одного или нескольких хозяйств. Сельскохозяйственный вуз в городе — это верный способ расстаться с большинством молодых специалистов, которые из города уже не вернутся; это оторванность от реального сельскохозяйственного производства и отсутствие современного оборудования, потому что в чисто учебную организацию никто деньги вкладывать не будет.
Нужны новые вузы — учебно-производственные инкубаторы, организованные на базе передовых хозяйств, с передовой технической базой. С их помощью можно будет формировать новые поколения тружеников села — с новыми привычками, новой мотивацией к труду.
Причем учить их надо не только профессии, но и общим знаниям, касающимся поведения в рыночной экономике. Например, как получить кредит на жилье, на ведение хозяйства, как его отдавать.
Необходимо готовить менеджеров сельхозпроизводства. Сегодня лишь единицы умеют ставить такое производство в рыночных условиях, а нужны тысячи.
Только в случае создания новой системы образования мы получим новую российскую деревню, а не воспроизводство старой — с полуразрушенными сараями и повальной алкогольной зависимостью.
Не обойтись без государственных субсидий на племенное стадо. Потому что уже сегодня наша страна столкнулась с дефицитом молока, а племенных коров взять неоткуда. «Верхнемуллинский» может дать 50—60 племенных коров в год — это капля в море, сельхозпредприятиям требуется в десятки раз больше. Часть бюджетных средств следует направить на массированную закупку за рубежом племенного поголовья.
Вообще, субсидии селу должны носить системный характер. Ни для кого не секрет, что сельское хозяйство во всем мире субсидируется. Без этого агропредприятия погибнут.В частности, необходимо субсидировать закупочную цену на молоко, потому что разрыв между закупочной ценой оптовой и розничной очень большой.
Кроме того, очень важно возродить связь между животноводческим предприятием и молокозаводом, которая существовала раньше. Когда-то у работников сельхозпредприятий были акции молокозаводов. Но разными путями у них акции забирали и их доли в капитале заводов размывали. В результате производитель не может диктовать переработчику свои условия.
Имеет смысл развивать и небольшие пищевые производства при хозяйствах. Во всех странах молочное производство предполагает, например, сыроварню при хозяйстве…
К сожалению, сегодня Минсельхоз не выдвигает никаких конструктивных идей. Это министерство — лоббист крупных производителей, очень нединамичное, заскорузлое. Никто там не занимается мелкими предприятиями, проблемой современного аграрного образования. Чиновники собирают статистику, надзирают за аграрной сферой и распределяют средства в рамках нацпроекта «Развитие АПК» — опять-таки преимущественно на создание крупных ферм, крупного сельхозпроизводства.

— То есть национальный проект вы оцениваете скорее негативно?
— Нет, как раз скорее позитивно. В рамках него делается очень много полезного, но это заслуга не Минсельхоза, а политического руководства страны. Однако нацпроект необходимо развивать в направлении поддержки более мелких предприятий, мелкого товаропроизводителя. Отчитываясь об успехах, сельхозначальники показывают сегодня такие суперпредприятия, как «Черкизово», «Белая дача»… В остальных-то смотреть, в общем, и нечего. А нужно добиться, чтобы крепкие средние и мелкие предприятия были в сельском хозяйстве типичным явлением.
В рамках национального проекта уделяется внимание жилью для селян. Но почему речь идет в первую очередь о врачах и учителях?А как же доярки, комбайнеры? И потом, почему бы не пустить деньги национального проекта на разработку типового сельского дома, типовой небольшой фермы и т. д. Вот это была бы поддержка — точечная, но очень эффективная, а не размазывание льготных кредитов тонким слоем.

— То, что вы рассказали, Аграрная партия России, в Пермском отделении которой вы активно работаете, просто обязана использовать в своей программе.
— Если мы хотим сделать программу практической, конкретной, наверное, мои и другие подобные предложения стоит обсудить. Некоторые идеи, мне кажется, заслуживают внимания. Я стараюсь пропагандировать идеи партии, выступаю по местному телевидению.
К сожалению, наша партия не прошла в Законодательное собрание Пермского края. Но надеюсь, на следующих выборах никто не сможет сказать, что мы набрали слишком мало голосов. Вообще, исходя из мирового опыта, аграрные партии всегда имеют серьезный стабильный электорат. И тем самым гарантию адекватного внимания к проблемам села со стороны властей государства.

Зрелые изменения

— Какие рекомендации вы могли бы дать средним компаниям, чтобы они имели возможность избежать кризисов?
— Главный совет — постоянно сканировать ситуацию на рынке, ориентироваться на него, на запросы клиентов. Если компания вовремя не сменила номенклатуру продукции, неправильно выстроила стратегию, не поняла, что клиенту нужны изменения, для нее тут же наступает расплата — кризис, претензии со стороны кредиторов, банкротство.
Знаете, я работала в Кирове с заводом «Сельмаш». Несмотря на название, там выпускали военную продукцию, на каком-то этапе она стала не востребованна, и завод перешел на выпуск замков и дверных ручек. А у предприятия 57 га земли, огромное количество объектов недвижимости, которые нужно содержать, — все это ложится на затраты. Директор — помесь Ноздрева с красным командиром, скачущим по полям с шашкой наголо.
Я была назначена туда в качестве внешнего управляющего. И, проанализировав ситуацию, проведя предварительный маркетинговый анализ, говорю ему: «Вы на 2 млн выпускаете ручки, при колоссальных затратах, при том, что заказов у вас нет. Нужны другие решения, перестройка на другое производство — вариантов множество». «Нет, мы будем заниматься выпуском именно этой продукции! Я производственник с огромным опытом, и не вам меня учить», — заявил мне директор.
Я начала было в противовес его политикепроцедуру финансового оздоровления, но директор, опираясь на решения собственников, меня вытеснил, я провела в интересах одного из собственников внешнее наблюдение: констатировала, куда все катится, и ушла оттуда. Через полгода предприятие пошло в конкурсноепроизводство — его проводила уже не я.

— Отсюда можно сделать вывод, что средним предприятиям следует привлекать консультантов по управлению и финансам?
— Безусловно. Потому что когда в роли консультанта выступает арбитражный управляющий, обычно бывает уже поздно. Типичные проблемы таких предприятий — отсутствие системы бюджетирования, неиспользование для оценки работы системы сбалансированных показателей (KPI), отсутствие финансового менеджмента как такового. Многие директора, к сожалению, до сих пор относятся к этим инструментам современного управления со скепсисом. И даже если не со скепсисом, то самостоятельно они их не наладят.
Но ведь нужно постоянно проводить реинжиниринг бизнес-процессов, обучение и переобучение персонала, внедрение новых информационных технологий. Должна быть отлажена система управления предприятием, а настроить ее смогут только высококвалифицированные специалисты — таких обычно в штате предприятия нет. Это должна быть достаточно тонкая, чувствительная к сбоям система с обратной связью. В частности, с ее помощью «верхи» должны слышать «низы». Тогда изменения будут вызревать в самой организации, а не привноситься извне.

Буря и натиск

— А как вы пришли в сферу арбитражного управления?
— Совершенно случайно. В начале 90-хя возглавляла трикотажное объединение.У наших соседей — швейной фабрики «Кама» дела пришли в такой упадок, что потребовалось срочно проводить процедуру банкротства. Тогда еще было очень мало специалистов в этой области, и руководство фабрики уговорило меня помочь.
В те годы у арбитражных управляющих не было никаких лицензий, поэтому я смогла взяться за дело сразу. Банкротство швейной фабрики прошло достаточно успешно, и меня заинтересовала новая сфера деятельности.
Я не люблю монотонную работу. Буря и натиск — вот моя стихия, поэтому профессия арбитражного управляющего пришлась мне по душе. Арбитражное управление интересно тем, что ты консультируешь предприятие, находясь внутри него. Это уникальный опыт работы с компанией в труднейший для нее период. Приходя на такое предприятие, всегда интересно предположить, что ты сможешь сделать, чем помочь, а потом, через какое-то время, посмотреть на результаты своего труда.

— Адвокаты ведут статистику выигранных и проигранных дел. А вы как-то фиксируете результаты своей работы по выводу предприятий из кризиса, успешной реализации процедуры банкротства?
— Статистику не веду, однако могу смело сказать, что около 75% дел, а их у меня бывает по 400 в год, мы — я и мои сотрудники — выигрываем.
Суды занимают у арбитражного управляющего очень много времени. Судимся буквально за каждую нитку. При этом в нашей судебной системе тоже много специфических проблем. Не секрет, что московская фирма никогда не выиграет, скажем, у нас в Перми, а пермская — в столице. Так что идем по совершенно очевидным делам с апелляциями и кассациями в вышестоящие суды…
Приходится преодолевать сопротивление разных участников процесса. Например, налоговая очень не любит судиться. А нам надо проверить все задолженности. Что делать? Вынуждены тащить ее в суд.
Фактически мы тем самым защищаем интересы не только кредиторов, но и должника.И при этом становимся врагом и для кредиторов, и для должника. И для налоговой, считающей, что мы не защищаем государственные интересы в ее понимании этого термина.
А еще есть трудовой коллектив, где нужно проводить сокращение и ряд других процедур, не пользующихся, мягко говоря, популярностью. Но если ты ставишь целью поднять предприятие, то приходится на все это идти.

— Как вам удается расположить к себе коллектив, менеджмент предприятия?
— Удается далеко не всегда, и это, прямо скажу, не самоцель: главное — соблюдение интересов кредиторов. Довольно часто случаются конфликты, потому что люди не понимают решаемых задач или они противоречат их интересам.
Приходится быть жесткой и даже жестокой. Тем не менее обычно в конце концов я нахожу общий язык со здоровой частью коллектива и менеджмента. Если, например, осуществляется процедура реорганизации и люди видят, что улучшается уровень их жизни, повышается зарплата.

— Это влияет на ваш рейтинг, который определяется по опросам предпринимателей?
— Думаю, что да, хотя подобное рейтингование ушло в прошлое — таких рейтингов я уже пару лет как не вижу. Раньше журнал «Деньги» публиковал их, я там всегда входила в первую десятку. Но сейчас рейтингов что-то нет, и это еще один симптом умирания профессии.
Но я не очень переживаю по поводу их отсутствия: людская молва идет впереди каждого арбитражного управляющего, и то, как меня воспринимают кредиторы, как относятся ко мне на предприятиях, говорит само за себя. Проблемы с работой у меня нет — веду одновременно несколько объектов.
Сейчас вот взялась за довольно серьезный объект в Твери — городское теплоэнергетическое предприятие «Тверьгортепло». Политика городских властей по решению социальных проблем за счет этой организации привела к накапливанию очень больших долгов, хотя предприятие в общем-то здоровое. Воюю с муниципалитетом за соблюдение его экономических интересов — это очень тяжело делать, учитывая, что в Твери сейчас выборы мэра и все политические силы используют тепловую тему в своих интересах.

— Вам приходится работать в чрезвычайно конфликтной атмосфере — все против вас. Как вы справляетесь с этим перманентным стрессом?
— Знаете, с годами работы к этому адаптируешься. Человек ко всему привыкает.
У меня есть правило: я не читаю газетных статей о себе, не отвечаю ни на какие инсинуации. Хотя это не означает, что создаю вокруг своей работы информационный вакуум: я даю комментарии, когда та или иная проблемная ситуация уже разрешена.
Очень помогает семья, дети, очень помогают сотрудники моей консалтинговой компании, которая образует аппарат арбитражного управляющего. Это годами складывавшийся коллектив, очень сплоченный. Я их всех очень люблю.
В компании работают все молодые — до35 лет, в основном, кстати, женщины.

— Потому что они более стрессоустойчивы?
— Наверное, да. И уж точно более работоспособны.
Я не специально так подбирала — это само собой вышло. У меня работают прекрасные юристы — одни из лучших в России практиков арбитражного процесса, экономисты, финансисты, пиарщики… Компания небольшая — около 30 человек. Мы занимаемся не только обеспечением задач арбитражного управления, но и сторонними консалтинговыми услугами, а также юридическими, аудиторскими, оценочными. Но арбитражное управление, как я уже говорила, — это самое интересное, потому что ты действуешь изнутри предприятия, а не снаружи, как обычный консультант, и действуешь под свою ответственность, а не перекладываешь ее на менеджмент компании.К тому же предприятие находится в кризисном состоянии, и организовывать целенаправленную деятельность в такой ситуации — фантастически сложная управленческая задача, с массой степеней неопределенности, но этим она и привлекательна.

— Вы ведь выпускаете собственную газету по проблемам арбитражного управления?
— Да, ее издает моя фирма, за свой счет. Газета называется «Доверенное лицо», выходит уже два года, раз в месяц. Она посвящена проблемам банкротств, арбитражного управления. Это одно из немногих профессиональных изданий в России на данную тему, и его читают не только арбитражные управляющие, но и смежные экспертные сообщества: юристы, экономисты, финансисты.
Конечно, это некоммерческий проект. Но я начала его, чтобы профессионалы обменивались между собой идеями, а окружающие понимали, как в действительности обстоят дела в сфере банкротств — совсем не так, как пытается представить в своих отчетах ФНС.

— Каким вам видится продолжение вашей карьеры арбитражного управляющего, консультанта по управлению?
— Я не делаю карьеры — просто работаю, занимаюсь все новыми и новыми предприятиями. Мой бизнес в сфере арбитражного управления и консалтинга развивается. Но очень бы хотелось, чтобы он развивался в оздоравливающейся экономической среде, во все более и более здоровой экономике.К тому, чтобы формировать такую экономику, я прилагаю все свои силы.