Ждем фею


Текст | Вениамин СИМОНОВ

Рост российской экономики в прошлом году вызвал немало восторгов на самом высоком уровне. Есть ли для этого основания? Весьма и весьма сомнительные, считает известный российский экономист.

На рубеже­ 2005 и 2006 годов российское правительство, а за ним — и средства массовой информации стали активно обсуждать проблему экономического роста, запланированного в России на 2006 год. «Стагнация, начавшаяся в 2004 году, преодолена!»; «Экономика вновь стала бурно развиваться!»; «Советуем воспользоваться этим!» — вот лейтмотив этой PR-кампании.

«Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою», — писал Козьма Прутков. Попробуем и мы бросить свой камешек в эту идеологическую жидкость, хотя бы из простого любопытства: утонет ли он, как и многие другие, или будет какая-нибудь польза?

Языком цифр

Посмотрим на официальные цифры, публикуемые МЭРТ (мы намеренно будем пользоваться официальными данными за январь — ноябрь, поскольку официальные годовые показатели еще не систематизированы Росстатом).
Начнем с ВВП. В январе — ноябре 2005 года его прирост составил 6,3%. Но в аналогичный период 2004 года этот показатель был на уровне 7,2% (за год — 7,1%), а за период 2001—2005 годов — 6,1%. Так что хотя в абсолютном выражении налицо несомненный прирост (чуть ли не на четверть), по темпам ситуация не столь радужная. Опережающего развития в прошлом году не получилось.

Та же тенденция — в промышленном производстве в целом. В истекшем году в январе — ноябре его индекс вырос на 4%, но в 2004 году рост составил 7,6%. В итоге по приросту промышленного производства Россия уступает сейчас не только Китаю, но и ряду стран СНГ. Отстает и сельское хозяйство — темпы его развития и так, мягко сказать, слабоваты (иностранная конкуренция дает себя знать и без вступления в ВТО), а прошедший год их еще притормозил: прирост за 11 месяцев прошлого года составил 1,6% против 3,2% по итогам аналогичного периода 2004 года.

Посмотрим также на такой важный стимул экономического роста, как средства населения (коими определяется платежеспособный спрос).
В долларовом эквиваленте в 2004 году среднестатистический россиянин получал 237 долларов 30 центов в месяц. За 11 месяцев прошлого года номинальная зарплата увеличилась до 265,75 долларов — на 12%. Все бы хорошо, если бы не инфлировали обе расчетные валюты: и рубль, и доллар. Так что в этих 12 процентах — и по меньшей мере 10% рублевой инфляции, и никак не менее 3%?долларовой (это — по стандартным мировым меркам, а в России доллар инфлирует по своим законам, отличным от мировых), которые съедают весь статистический прирост.

Та же картина вырисовывается, если проанализировать ситуацию в тех семьях, которые не перебиваются, как среднестатистический россиянин, с хлеба на квас, а могут кое-что и откладывать. В 2004 году сбережения населения (банковские вклады, вложения в ценные бумаги и т. п.) составили 1375,2 млрд руб.; за 11 месяцев прошлого года?— 1369,9 млрд. Если предположить, что в декабре прирост сбережений был таким же, как в ноябре, получим годовой показатель 1524,3 млрд руб. — всего на 10,8% выше, чем за 2004 год. Вычтем 10% инфляции — и окажется, что прироста сбережений не случилось. Зато отличные финансовые показатели демонстрирует государство — и по бюджетному профициту, и по размерам финансирования экономик наших зарубежных партнеров (мы имеем в виду постоянно растущие золотовалютные резервы и Стабфонд, размещаемые, как известно, совсем не в хранилищах ЦБ).

За 2005 год золотовалютные резервы Банка России увеличились на 57,6 млрд долларов (со 124,6 млрд в начале года до 182,2 млрд на 1 января 2006 года), а денежный агрегат М2 — на 1799,7 млрд руб. (с 4190,3 млрд в январе до, оценочно, 5990 млрд на конец года). При среднем курсе 28,24 руб./долл. прирост ЗВР, выраженный в национальной валюте, составляет 1626,6 млрд рублей. Если отнести 10% возникшего при пересчете превышения на счет курсовых разниц, не учтенных при усреднении курса, то выходит, что рост ЗВР фактически означает дополнительную эмиссию в размере прироста денежного агрегата М2. ЦБ ведь не воздухом расплачивается, откупая на рынке валюту в резервы, он платит реальными рублями. И, с одной стороны, он повышает монетизацию экономики, о необходимости чего так долго говорят научные и банковские круги, а с другой — создает естественные стимулы для инфляционных процессов.

Правительство же, стремясь свести к минимуму инфляционные стимулы, прилежно раздувает Стабфонд. Это — кредо министра финансов А. Кудрина, по расчетам которого наша экономика может переварить без инфляционного всплеска денежной массы не более 25% ВВП (фактически?— объем денежного агрегата М2), все остальное должно быть изъято, «стерилизовано» и т.п.

При этом относительный прирост денежного спроса в экономике снижается: по информации МЭРТ, рост денежного спроса в ноябре 2005 года составил 2,2% против 3,7% в ноябре годом ранее, достигнув на 1 декабря 5430 млрд руб. (М2 на ту же дату — 5436,1 млрд руб.).

Растущий спрос на деньги может означать повышение инвестиционной способности экономики. Задача государства (не того государства, которое озабочено лишь методичным фиксированием действий «невидимой руки рынка» и разработкой на этой основе — от случая к случаю — экономической политики, а того, которое заинтересовано в форсированном экономическом росте и занимает в этой связи активную позицию) — не удушить его минимизацией количества денег в обращении, а включиться в инвестиционный процесс любым из способов, которые знает мировая капиталистическая (если хотите — посткапитали­стическая) практика.

Наше государство — в лице Минфина — предпочитает ждать, когда инвестиционный бум наступит сам, возможно — под влиянием заклинаний об экономическом росте, который непременно скоро наступит. В чем в чем, а в заклинаниях экономического роста мы с 1992 года серьезно поднаторели.
Только вот насчет факторов этого роста согласиться пока не можем.

Факторы и факты

Обернутый — вполне по нынешней погоде — оранжевым шарфиком «cтолп и утверждение истины» отечественного либерализма Е. Ясин, например, уверенно заявляет, что рост может быть стимулирован вступлением в ВТО — оно даст российским предприятиям дополнительные стимулы развития и «заставит поддерживать хорошую спортивную форму»; российские ТНК, как их западные коллеги, начнут создавать в других странах свои сбытовые сети, развивать производство комплектующих и т.  д.
Непонятно только, кто эти российские ТНК за рубежом с нетерпением ждет, чтобы отдать им давно поделенные сегменты рынка. Там нужны, скорее, российские деньги, чтобы развивать с их помощью собственный бизнес.
Непонятно и то, что предполагается там производить — когда и у себя нам пока сложно наладить производство иных, кроме сырья, конкурентоспособных товаров, отвечающих потребно­стям инновационной экономики, развивающейся в глобальном мире.

Инвестиционная сфера в прошлом году продемонстрировала потерю темпов развития. Хотя официальные документы говорят о повышении инвестиционной активности, цифры фиксируют нечто иное. Если в 2004 году прирост инвестиций в основной капитал за 11 месяцев составил 11,1%, то в прошлом году — 10,2% (для справки: в целом за 2001—2005 годы — 9,3%). Никакого особенного, из ряда вон выходящего всплеска. Мы подходим к инвестициям, оказывается, крайне осторожно.

И это понятно. С одной стороны, промышленники неустанно повторяют, что налоговый климат в России далек от оптимального, что ограничивает и объемы инвестиций, и само желание инвестировать. (Мы не будем приводить расчеты, для нас сейчас важно субъективное мнение представителей бизнеса.)

С другой стороны, государство не дает видимых стимулов для развития инвестиционного процесса. Само оно от инвестиций в реальный сектор
фактически отказывается — такие инвестиции являются регулирующим инструментом в руках государства, а мы теперь развиваемся исключительно с учетом «презумпции невмешательства государства в экономику», на которой жестко настаивает МЭРТ во главе с министром Г. Грефом. Никаких форм участия государства в развитии реального сектора экономики, которые применялись в промышленно развитых государствах, эта презумпция, надо думать, не предусматривает. Ни государственных гарантий по экспортным кредитам и инвестициям, например, ни субсидирования процентных ставок и цен, и уж, тем более, никаких прямых инвестиций в прибыльное производство.

А ведь это все вполне рыночные методы государственного воздействия на производство, и применялись они в самых что ни на есть «рыночных экономиках» — и в тех, которые активно интегрировались именно тогда, когда мы своими руками стимулировали дезинтеграцию, и в той, которая сейчас диктует новый стиль существования в глобальном мире.

Поэтому, в отличие от других развивающихся экономик, нас не балуют и иностранные инвесторы. Несмотря на то, что Россия, как утверждают некоторые западные издания, «стала магнитом для инвестиций», что общий фон событий сейчас — «огромный аппетит к России, который испытывают ино­странные инвесторы и кредитные организации», чистый приток частного капитала из-за рубежа в 2005 году составил всего 300 млн долларов — менее 0,1% ВВП. Действительно, кто будет массово вкладываться в экономику страны, когда резиденты предпочитают вывозить из нее свободные капиталы, а правительство не готово гарантировать инвестиции ни своим прямым участием (соучастием), ни госгарантиями, ни даже четким определением приоритетных направлений инвестирования в виде программ развития?

Стагнирующий рост
Каковы же итоги наших наблюдений?

Темпы отечественного экономического роста в истекшем году продемонстрировали в лучшем случае стагнационные явления. Прирост ВВП в основном был обеспечен непроизводственной сферой — и промышленность, и сельское хозяйство по темпам роста отстали от 2004 года в два раза.

Инвестиционный потенциал населения остается, как и раньше, крайне ограниченным. Попытки его стимулировать за счет кредитной сферы наталкиваются, как известно, на высокие ставки по ипотечным кредитам. Кроме того, эти усилия могут встретить радушный прием у очень ограниченной части населения — прежде всего, в крупных экономических центрах и только у вестернизированной (по психологии и, что немаловажно, уровню заработной платы) части населения. То, что она невелика, — это наше благо, поскольку незначительность объемов ипотечного кредитования оттягивает время наступления кризиса в сфере жилищного строительства, подобного тому, который вызвал в конце 80-х годов ХХ века серьезные негативные явления в банковской системе США.

Инвестиционный климат в стране существенно не изменился — по мнению Минфина (а ему, надо сказать, нельзя отказать в отсутствии адекватной информации), экономика России способна пока принять весьма ограниченный объем капиталовложений.

Их, кстати, и не намечается — по крайней мере, стагнация темпов роста инвестиций говорит именно об этом. Но даже и те инвестиции, которые сейчас делаются, не отвечают требованиям современного мирового хозяйства — российская экономика, как показывают исследования, не проявляет спроса на инновационные продукты; она не готова ни инвестировать в инновации, ни их потреблять.

Инвестиционные возможности государства (хотя бы в виде госгарантий) мы не используем и, похоже, не собираемся этого делать в обозримом
будущем.

Таким образом, нельзя сказать, что мы не хотим развивать свою экономику — мы просто не можем этого сделать.

Растущий «инвестиционный аппетит» зарубежных инвесторов к России выражается пока во вполне «диетических» цифрах. Что же касается до его стимулов, то в их основе лежат, надо думать, не благие желания взрастить себе сильного конкурента, а вполне естественное стремление этого конкурента обуздать, для себя же — создать новое поле для развития эффективного бизнеса. Во что это выливается, мы видели в 90-х годах на примере банковской системы большинства стран Восточной Европы (национальных банков там сейчас уже не осталось) и воочию наблюдаем ныне в той же отрасли экономики наших соседей из Оранжевой страны.
Как хорошо известно из старой доброй литературы нашего детства, кто очень ждет Фею Убивающего Домика, тот непременно ее дождется. Вместе с домиком.

Как тут не согласиться с недавним выводом Долгосрочного прогноза МЭРТ: «В настоящее время российская экономика подошла к поворотному рубежу — на фоне растущих вызовов глобальной конкуренции и необходимости ускорения темпов развития нарастает критическая масса факторов, которая может привести к существенному торможению экономического роста».

От любого поворотного рубежа есть несколько путей — даже былинные герои имели их по меньшей мере три. Но на двух из них можно было лишь что-нибудь потерять и только на одном — найти. Так что мы будем говорить только о двух возможных выходах.

По поводу «найти». Найти сейчас можно, только встроившись в мировую тенденцию технологического процесса. Вернувшись в ту пресловутую НТР, о которой мы как-то забыли, занимаясь демократическими преобразованиями.
А для этого необходимы инвестиции в очень широкий круг отраслей.
И в реальный сектор, давно уже требующий не подлатывания, а коренного технологического перевооружения — без этого надеяться на инновационный скачок экономики несерьезно.

И в инфраструктуру, без которой реальный сектор окажется неспособным ни к организации производства, ни к эффективному сбыту. А это — и банки, и фондовый рынок, и дороги всех видов, и труба, и… и… и…
И в науку — инновации возникают именно там, а на 3—5 тысяч рублей в месяц много их не произведешь — некому, потому что кушать хочется. А из-за рубежа мы можем при желании получить все — только не самые современные технологии и технику, с которых еще не сняли сливки их изобретатели.

И в образование — потому что у нас скоро не станет фундаментальной науки по печальным, но естественным причинам.
Но послевоенная история нынешних промышленно развитых стран говорит о том, что без участия государства (и как организующего элемента экономической системы, и, в ряде случаев, как инвестора), без равноправного и равноответственного партнерства государства и бизнеса инновационное экономиче­ское чудо не получается.

Либо государство делит ответственность, в том числе и финансовую, с обществом (включая сюда и бизнес, он ведь тоже часть общества) — и тогда оно должно сойти с Олимпийских высот, перестать воспринимать себя Зевсом-громовержцем, ответственным только за взимание налогов. Оно должно разделить с бизнесом и ответственность за прогнозирование экономического развития, и за его финансирование, и за его результаты.

Либо оно остается на созданном за последние 15 лет Олимпе и продолжает, в позе Наполеона, ожидать, когда же рынок сам мобилизует инвестиции, наплодит быстрых разумом Невтонов, обеспечит их возможностью работать (на платной основе, а не как сейчас) и лечиться (за их собственный счет), внедрит их новейшие изобретения, реконструирует заводы и дороги, в общем — породит, наконец, требуемый инновационный скачок. Но тогда ему не следует удивляться, если когда-нибудь у людей вдруг возникнет простейший вопрос: а зачем такое государство мне нужно?
Что касается «потерять», то об этом много говорить не стоит. Даже МЭРТ не может никуда уйти от глобальной конкуренции. А глобальная конкуренция — вещь беспощадная. Рынок не терпит слабости. И та же послевоенная история наглядно показывает, как развитая демократия умеет обходиться с теми, кто дерзает иметь собственное мнение, не обладая для этого солидным экономическим потенциалом.

Автор – доктор экономических наук, профессор