Юрий МАЛИКОВ: я не верю в судьбу



Беседу вела Анастасия Саломеева


«Увезу тебя я в тундру», «Не надо печалиться», «Все, что в жизни есть у меня» и, конечно, «Мой адрес — Советский Союз»… Эти песни помнят и любят многие, так же как и их исполни­теля — ВИА «Самоцветы». А ведь с момента создания знаменитого ансамбля прошло уже почти 35 лет. У нас в гостях создатель и бессменный художественный руководитель «Самоцветов», человек не менее легендарный, чем его детище, талантливый музыкант, успешный продюсер и основатель замечательной творческой династии Юрий Маликов.

Юрий Федоро­вич, знаю, что вы не сразу решили связать свое будущее с искусством. Могли, наверное, и не стать музыкантом?

— Да нет, скорее всего, стал бы. По крайней мере этому способствовали обстоятельства. Мой отец умел играть на балалайке и гармошке и всю жизнь мечтал научиться играть на баяне. Правда, этот инструмент он и в глаза не видел: в местах, где я родился, его не было — откуда в хуторе Чеботовка Миллеровского района Ростовской области баян? Но мечта была. Когда началась война, папу призвали на фронт. Прошел всю войну, закончил ее в танковой дивизии и везде, куда ни попадал, искал баян. И вот советские войска, и вместе с ними мой отец, вошли в Вену. Отец с товарищем попал в музыкальный магазин. Там было пусто: хозяева бежали, по всему магазину были разбросаны музыкальные инструменты…

— Баяны?

— Нет, баян отцу так и не встретился. Там было штук 20 аккордеонов. Они взяли несколько инструментов и положили в полковую машину, а один небольшой, так называемую половинку, отец захватил с собой в танк. Вскоре полковая машина подорвалась на мине вместе со своим грузом. А «половинка» уцелела и появилась у нас в доме. Кстати, этот инструмент сохранился в нашей семье до сегодняшнего дня, сейчас он находится у моей сестры.

Отец обладал хорошим слухом и освоил аккордеон, в послевоенные годы он нередко играл на нем незатейливые мелодии — частушки, народные песни. Помню, я сам впервые прикоснулся к «половинке» года в четыре… А потом мы приехали в гости к младшему брату отца, который тоже увлекался музыкой и играл на настоящем большом аккордеоне «Танец маленьких лебедей». Конечно, я не знал, ни кто это написал, ни из какого произведения эта мелодия, но она мне очень понравилась. Я ее запомнил и стал подбирать на слух на своем маленьком аккордеоне.

Так продолжалось несколько лет. Потом мы переехали в подмосковный город Чехов. И оказалось, что в моей новой школе аккордеон есть еще у одного ученика, а у другого — концертина. Вместе мы создали трио и весь 5, 6 и 7 классы активно участвовали в самодеятельности.

— И все-таки вы вместо музыкального образования решили приобрести техническое: поступили в Подольский индустриальный техникум, а потом в автомеханиче­ский институт…

— Да, но первым местом, куда я подался в техникуме, был кружок самодеятельности. Там было два оркестра: народных инструментов и духовой. Сначала пошел в духовой оркестр, месяц позанимался — не понравилось, перешел в оркестр народных инструментов. Тогда я увидел фильм «Серенада солнечной долины» и заболел джазом. В фильме мне особенно запомнился контрабас, который я и решил освоить. В клубе техникума этого инструмента не было, но я уговорил руководство его купить. Получив контрабас, поступил в подольскую вечернюю музыкальную школу, чтобы учиться на нем играть. А вскоре о том, что в техникуме появился контрабас и человек, умеющий его «держать», узнали в городском эстрадном оркестре, куда меня и пригласили. Признаюсь, я тогда еще и играть-то толком не умел, пришлось учиться параллельно с выступлениями. А потом из Москвы с Государственным симфоническим оркестром под руковод­ством В. Дударовой в Подольск приехал Володя Михалев, который стал моим другом и наставником. Я к тому моменту учился на третьем курсе техникума и разрывался между учебой и музыкой.

— И в конце концов сделали выбор в пользу музыки…

— Да, музыка победила. Но не сразу. Мне удалось окончить техникум с красным дипломом и поступить без экзаменов в Московский автомеханический институт. Но еще на по­следнем курсе техникума я перевелся в вечернюю музыкальную школу Гнесинского училища. Тем временем Володя стал готовить меня к поступлению в музыкальное училище. Он рекомендовал Музыкальное училище им. М.М. Ипполитова-Иванова, которое сам окончил. Там работал в то время лучший педагог по контрабасу Михаил Семенович Фокин. Володя и привел меня к Михаилу Семеновичу показываться. Но было поздно: курс уже набрали. Тем не менее меня взяли на вечернее отделение. Опять-таки благодаря Володе: он упросил ректора училища зачислить меня на курс.

В Музыкальном училище им. Иппо­литова-Иванова оркестровый класс вел Михаил Никитович Тэриан, профессор Московской консерватории. Я, студент четвертого курса, был концертмей­стером группы контрабасов училища. Как-то после одного занятия Михаил Никитович попросил меня приехать на следующий день в консерваторию для серьезного разговора. Я и не подозревал, что меня там ждет. Тэриан привел меня к декану оркестрового факультета легендарной Татьяне Алексеевне Гайдамович со словами: «Вот молодой человек, о котором я говорил. Он окончил техникум с красным дипломом, поэтому общие экзамены ему сдавать не надо. Давайте соберем комиссию (а это был декабрь 1964 года, и учебный процесс в консерватории уже шел вовсю) и просто примем у него экзамен по специальности». Татьяна Алексеевна ему отвечает: «Он же студент четвертого курса училища! Ему надо еще полгода учиться. Я не имею права принимать его в консерваторию». Тут Тэриан и говорит: «Тогда я тоже не имею права дирижировать оркестром, в котором нет контрабасов». Так получилось, что в то время руководимый Михаилом Никитовичем Симфонический оркестр Московской консерватории лишился трех контрабасистов. Надо было срочно набирать новых музыкантов, и выбор пал на меня. В конце-концов Гайдамович, нарушая инструкцию, собрала кафедру виолончели и контрабаса, которую возглавлял Мстислав Ростропович. Перед ее членами я и сдавал экзамен по специально­сти. Так меня зачислили на первый курс консерватории без диплома об окончании музыкального училища. И только после этого мне пришлось бросить автомеханический институт и полностью посвятить себя музыке.

Говорят, что в жизни каждого человека большую роль играет судьба. Я считаю, это не так. В первую очередь все зависит от самого человека, от его желания стать кем-то и от его труда. Для меня стремление заниматься музыкой было превыше всего. Возможно, я не обладал выдающимся талантом, но у меня было огромное желание. А талант — это способности плюс труд и обстоятельства, в которых человек находится.

— Вы занимались джазом, по образованию — классический музыкант. Как случилось, что потом вдруг увлеклись эстрадой, которая считается жанром более низким?

— Вскоре я понял, что существовать только в формате джаза мне трудно. Безумно хотелось остаться джазовым музыкантом, но я знал, что, если буду заниматься только им, не смогу продолжить свое музыкальное образование. Я учился в училище, затем в консерватории, надо было на что-то снимать комнату в Москве, на что-то жить. Взять денег у родителей я не мог: они жили в Подмосковье очень небогато, воспитывали сестру. И в 1961 году я стал артистом Москонцерта, не джазовым, а эстрадным. Моя трудовая книжка лежит там с 1 августа 1961 года. В следующем году исполнится 45 лет моей работы в Москонцерте.

Мне очень нравится эстрада, причем во всех ее проявлениях, начиная от концертов-дивертисментов и заканчивая яркими сольными выступлениями. В эстраде представлены абсолютно разные жанры и формы. Сегодня, правда, многие из них уже забыты.

— Вы закончили консерваторию в 1969 году. А буквально через год решили создать свой ансамбль, который получил название «Само­цветы». Вы тогда понимали, какую колоссальную ношу на себя берете?

— Нет конечно. Все 60-е я вел очень активную творческую жизнь. Помимо учебы много выступал, работал со многими столичными музыкальными коллективами, стал лауреатом I Москов­ского джазового фестиваля 1962 года. В 1970 году по линии Москонцерта я попал в Японию на выставку «Экспо?70», которая произвела на меня огромное впечатление и подтолкнула к созданию собственного ансамбля.

— А как так получилось, что «Экспо-70»?

— Это же была крупнейшая советская организация в области искусства. Одно из направлений ее работы — формирование групп артистов для выступления на различных меро­приятиях не только в СССР, но и за границей. В Москонцерт пришла заявка от Министерства культуры на подготовку культурной программы международной выставки «Экспо-70». Там должны были работать два постоянных коллектива, которые обслуживали приемы, показы мод и прочие мероприятия. Меня включили в один из них. На тот момент я был един­ственным музыкантом-контрабасистом в Москонцерте с высшим образованием, активно занимался комсомольской работой, имел большой опыт выступлений, так что вопрос о пригодности моей кандидатуры ни у кого сомнений не вызывал.

В Японии я провел почти восемь месяцев. И все, что я увидел на «Экспо?70», меня потрясло. На выставке была представлена такая музыкальная аппаратура, о которой в СССР никто не слышал, а местное телевидение делало доступными все жанры музыкального искусства.
К тому времени я играл не только на контрабасе, но и на бас-гитаре. Но быть просто аккомпаниатором уже не хотелось. Наверное, мне показалось, что я способен на нечто большее. У меня уже были попытки создания сольных инструментальных ансамблей — с Игорем Брилем, с Аликом Тартаковским, Михаилом Банком… И вот я решил создать свой ансамбль. В Японии я заработал колоссальные по тем временам деньги — $2 тыс. и все их потратил на приобретение самой современной аппаратуры для будущей группы.

— Вас никто не отговаривал?

— Отговаривали, конечно. Жена не приветствовала. Да и Шота Харабадзе, руководитель квартета «Аккорд», сразу предупредил. Он тоже приехал на выставку и, когда я, воодушевленный, выложил ему свои планы, сказал: «Ты вообще понимаешь, во что ввязываешься? Это ведь столько проблем, столько нерешаемых патовых ситуаций, которые возникают каждый день! Попомни мое слово: сколько ты будешь заниматься ансамблем, столько будешь меня вспоминать. И всю жизнь будешь мучиться вопросом, зачем ты это сделал!» А я никого не слушал, был буквально одержим идеей создать свой ансамбль.

— Вспоминали потом слова Хара­бадзе?

— Еще бы! Это действительно оказалось безумно сложным делом. И самое трудное в нем — работа с людьми. Музыканты и исполнители — натуры творческие, сложные. Каждый артист, выходящий на сцену и однажды получивший цветок, считает себя Карузо или Армстронгом, и ему кажется, что работа в коллективе его ограничивает. Публика требует все время чего-то нового, начальство же заставляет держаться в определенных рамках… Кроме того, в советские годы художественный руководитель был обязан выходить на сцену вместе с артистами, иначе он не мог получать зарплату. Я ездил со своим коллективом по всей стране, следил за репертуаром, выходил на сцену как музыкант и был там от первой до последней ноты. Плюс организационные вопросы.

— «Самоцветы» имели ярко выраженный патриотический репертуар, и вместе с тем ваши песни звучали очень искренно, без фальши. Как это удалось сделать?

— Мне никто не навязывал патриотический имидж. Изначально хотелось петь песни, которые отражали бы жизнь моего поколения, петь о наших современниках и для них.

Почему у нас хорошо получалось? Я думаю, это было коллективное творчество. Успех песни зависит от труда трех людей: композитора, поэта и исполнителя. В советское время идеологом песни был композитор. Обычно сначала появлялось музыкальное произведение, которое и определяло тематику, а потом уже под него писался текст. Часто получалось очень хорошо. Как это удавалось — великое таинство. Иногда бывало по-другому: композитор и поэт работали вместе с самого начала создания песни, но такое встречалось очень редко. И, конечно, исполнитель. Помните, как Владимир Ивашов пел «Русское поле» в одном из фильмов? Гениально! И это несмотря на то, что Ивашов не профессиональный певец, да и голос у него не очень сильный. Потом это произведение пели и другие, но все запомнили его только в исполнении Ивашова. Потому что Володя нашел очень точный образ.

В нашем случае исполнителем был ансамбль, который создавал настроение песни. Нам всем было от 20 до 30 лет, самый творческий возраст, очень восторженный и романтический. И, наверное, наше отношение к жизни соответствовало духу репертуара «Самоцветов». А еще важна внутренняя цензура исполнителя. Она не дает ему закостенеть, опуститься на более низкий уровень. У нас в ансамбле артисты все пропускали через себя.

Кроме того, на судьбу песни влияет и четвертый человек — музыкальный редактор. В то время люди этой профессии играли колоссальную положительную роль в судьбе музыкального произведения. Сегодня, к сожалению, их роль отрицательная. Везде главенствует формат, за которым следят музыкальные редакторы. И если репертуар, образ артиста ему не соответствуют, то песню не пропускают в эфир, считается, что она не будет интересна публике. А зря.

— Вы не ожидали, что у «Само­цветов» будет такой колоссальный успех?

— Никогда нельзя сразу определить, будет у группы успех или нет. Здесь судьей является время и художественное значение песни. Если песня оказалась не востребована, значит, она ничего в себе не несла. Если же она запала кому-то в душу, значит, в ней была искра. Можно крутить песню по радио, телевидению, издавать ее на носителях, но люди пройдут мимо и не заметят. А бывает, что песня прозвучала один раз и сразу же стала популярной. Так произошло с нашим «Школьным балом». Она прозвучала в одной музыкальной программе, попала на нашу первую пластинку, люди ее услышали и полюбили. А потом «Школьный бал» на 20 лет положили на полку, так как его авторы эмигрировали. И тем не менее люди до сих пор помнят и любят эту песню.

Я всегда тщательно отбирал для ан­самбля репертуар. В его основе всегда было то, что хотелось петь, хотя и не всем из нас. Может, я скажу банальность, но то, что кажется правильным руководителю коллектива, не обязательно нравится музыкантам и певцам. Иногда произведение вызывало отторжение и неприятие у некоторых исполнителей. У всех ведь разные вкусы, разный подход к творчеству, разное видение ансамбля. Самое сложное — объединить общей идеей всех членов коллектива.

— Через «Самоцветы» ведь прошло очень много известных музыкантов, певцов, артистов…

— Наверное, мне удавалось чем-то их заинтересовать. Какое-то время люди жили нашими идеями. Молодежь с удовольствием шла работать в ан­самбли, в том числе и к нам. Тогда эстрадному мастерству негде было учиться. Музыкальное образование — это одно, а работа — совсем другое. Артистизм, мастерство приобретались только на сцене. Ансамбли были школой, лабораторией творческого мастерства, где молодые люди за два-три года осваивали все.

Это был колоссальный труд: поездки, бессонные ночи, репетиции, довольно много концертов — по два-три каждый день. Многие не выдерживали, другие же так закалялись, что им хотелось сделать что-то свое, что очень часто и происходило. Талантливому человеку всегда тесно в определенных рамках, а я все-таки сковывал исполнителей, подчинял их талант единой цели.

— Два десятилетия, 70-е и 80-е годы, у «Самоцветов» была довольно интенсивная жизнь — гастроли, поезд­ки. А потом ансамбль распался?

— Да, 20 лет изнурительного труда, творческой и административной работы. До конца 80-х мы были очень востребованы и довольно плотно работали. Посетили массу фестивалей, дней культуры, много гастролировали.
А потом все пропало — в конце 80?х наши песни вдруг стали никому не нужны. Но ансамбль не распался. Если говорить официально, то концертная деятельность «Самоцветов» была приостановлена именно в том виде, в котором она велась в 70–80-х годах. Но формально ансамбль продолжал существовать все эти годы. Сейчас изменилась форма нашей работы. Мы уже не так много гастролируем, нет такого плотного графика и того жесткого режима, как раньше. Но мы по-прежнему выступаем.

— Сегодня возвращается музыка ретро. Вы чувствуете это?

— Конечно. У меня есть приятное ощущение того, что созданный более чем за 30 лет существования ВИА репертуар востребован. Он нравится публике, причем не только людям моего поколения, но и молодежи, что особенно удивительно. Мы спели около 300 песен, но запомнились из них 50, а всенародно любимыми стали примерно 20. Через 30 лет стало ясно, что это были хорошие произведения. Люди тоскуют по ним. Я это вижу на всех наших концертах и творческих вечерах.

— Вас называют иногда одним из первых советских продюсеров. Как вы к этому относитесь?

— Ну, раз называют, так пусть — что с этим поделаешь. Правда, мне ближе название «художественный руководитель». Сейчас у нас появилось много заимствованных иностранных слов. Например, мало администраторов, зато много директоров. А ведь раньше самым ценным человеком в эстраде был администратор — тот, кто умеет организовать концерт, встретить, разместить, накормить, проводить артиста. И это совсем не обидное название должности.

— Говорят, ваш любимый композитор Моцарт. Правда?

— Не только. Я люблю разную музыку. Из классики предпочитаю традиционную, не авангард. Не являюсь по­клонником современной классической музыки — меньше ее знаю и с большим трудом воспринимаю. Моцарт действительно один из любимых моих композиторов. Мне кажется, живи и твори он сейчас, он все равно был бы новатором, так же как и Бах. Люблю также Брамса, да и российскую классику. Оперное и балетное искусство мне менее близко. Вот моя жена — балерина, она обожает оперу, балет и симфоническую музыку.

— Мне кажется, у вас удивительно дружная и крепкая семья — случай довольно редкий для представителей творческой интеллигенции…

— Ну, драк у нас точно не бывает. Сказать, что мы все живем одним делом и одним домом, не могу. У каждого свое дело, свой график. Но мы с детьми каждый день общаемся, перезваниваемся, частенько видимся, летом отдыхаем вместе. И, конечно, все мы крепко связаны духовно. Сейчас внуки подрастают, так что у меня появилось новое занятие — с ними заниматься.

— Не могу не спросить о ваших детях. Вы хотели, чтобы они оба стали музыкантами?

— Что касается Димы, то да, однозначно. А что касается Инны… тут было сложнее. Два ребенка-музыканта в одной семье — это трудно, начиная от графика занятий и дележки инструмента до организации процесса их обучения. Музыкальные школы ребят находились в разных местах, занятия проводились одновременно, все время вставал вопрос, кто кого и когда будет возить. А у нас ведь гастроли, работа. Ситуацию спасла теща, она бросила работу и занялась внуками, иногда помогал тесть. Так что в итоге оба моих ребенка стали музыкантами.

— Многие люди творческих профессий, например актеры, не хотят, чтобы дети шли по их стопам. Вы, судя по всему, не из их числа?

— Нет, но я понимаю таких родителей. Хлеб у нас больно непростой. Но душе ведь не прикажешь. Вопрос в том, как смотреть на данную ситуацию. Мне кажется, что если родители видят у своего ребенка склонность к профессии, то надо сделать чаду предложение, заинтересовать его, а дальше — как пойдет. Захочет ребенок — будет этим заниматься, а нет — какие бы родители ни были талантливые и известные, им не сделать дитя профессионалом против его воли, так же как и не отвадить от профессии. Тут все индивидуально. Как я уже говорил, все зависит от желания человека и усилий, которые он прилагает для осуществления своей мечты.

Следите за нашими новостями в Telegram, ВКонтакте