Двадцать и одна ночь


Текст | Тимур ХУРСАНДОВ


Министр внутренних дел Франции Николя Саркози сравнил восставшую арабскую и африканскую молодежь с обезьянами, слезшими с деревьев, а в ответ на требование извиниться со стороны правозащитников заявил, что скорее извинится перед обезьянами, чем перед участниками беспорядков. Это заявление можно считать началом конца европейской системы политкорректности.
Двадцать и одна ночь. Хорошо, что не тысяча и одна, но все равно вызывает восточные ассоциации. Именно выходцы с Востока вели форменную войну против Французского государства.

А началось все с печального инцидента, произошедшего 27 октября в одном из небольших городков близ Парижа. Два подростка из имигрантских семей, пытаясь спрятаться от полиции, которая якобы их преследовала, забрались на электроподстанцию и погибли там от удара током.

Это происшествие стало последней каплей для имигрантской среды, недовольной своим социальным положением и тем, что полиция стремится уничтожить нелегальные источники ее дохода. Возникли беспрецедентные волнения, которых Франция не видела с 1968 года.

Поджоги автомобилей, разгромленные школы, разворованные магазины. Только в парижском регионе за 21 день ущерб составил более $200 млн. Убытки же в целом по стране, по-видимому, придется подсчитывать еще долго. Европейская комиссия уже объявила, что готова выделить 50 млн евро на ликвидацию последствий беспорядков во Франции. В то же время глава Еврокомиссии Жозе Мануэл Баррозу выразил сомнение, что подобные финансовые вливания как-то стабилизируют ситуацию, заявив, что эти меры, «скорее всего, не помогут решить возникшую проблему».

Культурная революция
Действительно, причины последних волнений в Европе гораздо глубже, чем

экономическое неблагополучие (тем более что оно весьма и весьма относительное). Во многом решающую роль сыграли противоречия социальные и даже скорее культурные. И дело не в пресловутом столкновении цивилизаций, столь тщательно описанном Хантингтоном и его последователями. В конце концов, даже сам тезис о борьбе христианского и исламского миров сформулирован довольно некорректно.

В самом деле, на данный момент страны Запада уже трудно назвать христианским миром. Речь идет скорее о противостоянии современного, светского мировоззрения и патриархальных, традиционных устоев, о проблеме их взаимной ассимиляции и сосуществования, а отнюдь не о столкновении религий.

Зачинщики и участники беспорядков, как правило, иммигранты не в первом поколении. Когда-то их отцы и деды приехали во Францию в поисках лучшей доли, брались за самый тяжелый труд, выходили на работу в несколько смен — делали все для того, чтобы обеспечить семью и дать образование детям, которые смогли бы ассимилироваться в современном и, казалось бы, столь желанном европейском обществе.

Однако дети выросли, и выяснилось, что вливаться они в это общество не так уж и хотят. Во всяком случае, не на существующих условиях. Браться за черную работу и быть занятыми в сфере обслуживания они не хотят и в то же время не обладают достаточной квалификацией для нормальной конкурентной борьбы. Так и растут в европейских городах маленькие Багдады, Стамбулы, Касабланки, кварталы выходцев из Африки, поколениями живущие на одно пособие. И зачастую они не стремятся жить по-другому. Не случайно одним из самых распространенных лозунгов во время волнений под Парижем было «Отдайте пособие и оставьте нас в покое».

Складывается невероятная ситуация: иммигранты требуют даже не возможности вырваться из гетто в «большой мир», а придания их замкнутому мирку законного, постоянного статуса. Конечно, так мыслят не все имми­гранты, но даже наличие относительно небольшой подобной группы в их рядах может, как показывают последние события, привести к довольно печальным последствиям.

Противоестественная концепция

Питательной средой для развития французского кризиса стала система политкорректности. Она зародилась в ходе борьбы за права человека, идеалы всеобщего равенства и уважения прав меньшинств. Однако по прошествии времени все чаще звучит мнение, что политкорректность — это фактически тоталитарная концепция. Ведь она ущемляет одно из основополагающих прав человека: люди лишены возможности выразить то, что они думают, открыто высказать свое мнение по темам, которые стали табуированными.

За многие годы проникновения полит­корректности во все сферы жизни она постепенно превратилась в синоним принудительного замалчивания. Нельзя говорить, что ваш сосед — араб, продавщица в цветочном магазине — толстая, а ребенок ваших друзей — сильно картавит.

Большинство боится того, что оно — большинство, признать себя таковым вслух считается постыдным и даже неприличным. По этому поводу появилась даже печальная шутка — нельзя говорить, что человек мертв, скажите лучше, что у него сильно нарушился обмен веществ.

Природа политкорректности уже давно интересует исследователей и философов. И многие из них приходят к удивительному на первый взгляд выводу, что политкорректность — прямое продолжение марксизма. Марксизм выделяет одну-единственную доминанту — власть определенной группы людей на социально-экономической основе, основе расы, пола и т. д. Как и в традиционном марксизме, политкорректность выделяет прослойки, классы людей, которые априори — как угнетаемые — обладают положительными свойствами. Эти группы якобы исторически обречены на роль «жертв» и потому не могут быть плохими вне зависимости от их собственных действий.

В целом же многие исследователи сходятся на том, что движение политкорректности лишь отвлекает общество от более насущных социальных проблем, оно стало некой неестественной заменой терпимости, опыта, необходимых для решения этих задач и вопросов.

Сегодня перед странами Запада стоит непростой выбор: и дальше закрывать глаза на собственные просчеты, стыдливо оправдывая бесчинства на улицах недостатками иммиграционной системы, или же, не скатываясь к правому экстремизму, принять решительные меры против беззакония и вандализма. Ведь последние события во Франции не имеют ничего общего с проблемой иммиграционной и социальной политики, хотя некоторые и пытаются назвать эти беспорядки актами гражданского неповиновения.

Что может быть общего между полным гражданского достоинства поступком темнокожей американки Розы Паркс, которая в 1955 году отказалась подчиниться приказу уступить в автобусе место белому пассажиру, и поджогом автомобилей, разграблением магазинов и забрасыванием полиции бутылками с зажигательной смесью? Какие параллели можно провести между выступлениями Мартина Лютера Кинга и бесчинством толпы? Вряд ли мы найдем много общего, хотя все вышеперечисленное — форма выражения протеста. Протеста обдуманного, достойного — в одном случае и безудержного и полностью противозаконного — в другом.

Только время покажет, как скоро Запад сможет отказаться от политики замалчивания и вернуться к здоровому, прагматичному реализму, который некогда, кстати, и вознес его на вершину цивилизованного мира. А пока политкорректно горят автомобили, и даже Новый год французам придется встречать в условиях чрезвычайного положения. И подобные события, к сожалению, могут повториться еще не раз, пока Запад, как в знаменитой сказке Андерсена, будет продолжать не замечать, что король голый.
Автор — журналист-международник