Рождение сверхдержавы


Текст | Александр ЯНОВ

Своего рода финансовое цунами обрушилось на биржи развитых стран, когда Центральный банк Китая объявил в июле 2005 года, что «отвязывает» юань от американского доллара, к которому он был привязан на протяжении последнего десятилетия.

Оказалось, что Вашингтон утратил исключительное право вызывать бури (shockwawes) в финансовом мире», — так комментировал произошедшее обычно скептический британский журнал The Economist. С его обложки кричал шокирующий заголовок «Как Китай управляет мировой экономикой». И в довершение всего уличный знак Wall Street (улица стены) на той же обложке был переименован в Great Wall Street (улица Великой стены).

Так или иначе, с этого момента отпали всякие сомнения по поводу того, что Китай действительно вырастает в новую мировую державу. И дело не только в том, что большая часть ширпотреба в развитых странах снабжена ярлыком made in China, заключала журнальная передовица, но и в том, что цены на нефть, которые этим странам приходится платить, уровень инфляции и даже заработная плата рабочих и прибыли корпораций тоже в значительной мере made in China.
У меня нет здесь возможности подробно пересказывать сложнейшие экономические аргументы, обосновывающие все эти далеко идущие утверждения The Economist. Скажу лишь, что выглядят они вполне правдоподобно.

Четыре парадокса

Рост экономики Китая за последнюю четверть века и впрямь феноменален. В мире нет другой страны, где средний валовый доход 27 лет подряд равнялся бы 9,4%. Или где общий объем импорта и экспорта, который еще в 1978 году не превышал $20,6 млрд, взлетел бы в 2004-м до $851 млрд. И все это при необычайной бедности сырьевых ресурсов. В самом деле, нефтяные ресурсы Китая не достигают и 8% среднемировых на душу населения, а запасы природного газа меньше 5%. В этом смысле КНР в отличие от богатейшей Америки (не говоря уже о России) — страна, можно сказать, голодающая.

Второй парадокс Китая как нарождающейся мировой державы заключается в том, что в отличие от всех других молодых сверхдержав, современных или существовавших прежде, эта страна бедная: КНР находится примерно на
100-м месте по доходу на душу населения (для сравнения скажем, что, хотя китайская экономика почти впятеро больше нашей, доход на душу населения там в два с лишним раза меньше, чем в России). И ведь рост населения Китая все еще — несмотря на драконовские меры партии и правительства — не достиг своего пика. Уменьшаться он начнет, как предрекают демографы, лишь с 2030 года, когда население Поднебесной перевалит за полтора миллиарда.

Третий парадокс в том, что в отличие как от Германии перед Первой мировой войной, так и от СССР после Второй мировой войны или от США после развала СССР, постоянно хваставших своим «миродержавным» могуществом, Китай ничуть не стесняется собственной бедности, официально называет себя развивающейся (underdeveloped) страной и планирует достичь статуса «развитого государства среднего уровня» не раньше 2050 года.

Вот только один эпизод, с предельной ясностью демонстрирующий эту удивительную непретенциозность Китая. Первым шагом Дэн Сяопина в момент, когда он задумал китайский рывок в мировую экономику, было обращение к телевизионным каналам, чтобы те уделили значительную часть эфирного времени показу того, как богато и комфортно живут американцы. «Это было сделано, — комментирует ведущий сингапурский политтехнолог Кишоре Маббубани, — даже несмотря на то, что воочию демонстрировало миллионам людей вопиющую некомпетентность власти, то есть Коммунистической партии Китая (КПК), и угрожало подорвать ее легитимность. Но демонстрация сработала именно так, как рассчитывал Дэн: народ заразился мечтой об американском образе жизни, и экономика Китая буквально взорвалась новой энергией».

И наконец, четвертый парадокс. Он состоит в том, что опять-таки в отличие от всех других нарождавшихся сверхдержав Китай никогда не прятался за протекционистские тарифы. С самого начала своего экономического взлета он был полностью открыт для международной торговли. В этом смысле он, а вовсе не Америка — всемирный символ глобализации, ее дитя и образцовый гражданин. Даже после азиатского финансового кризиса 1998 года, когда многие его соседи не устояли перед соблазном отгородиться от остального мира, Китай не поступился принципами. Напротив, именно тогда он и добился вступления в ВТО. И открылся, если это только возможно, еще больше. В 2004 году общий объем его импорта и экспорта составил 75% от национального ВВП (в Индии или Бразилии он не достигает и 30%, а в Японии и США и вовсе 25%).

Впрочем, если иметь в виду уникальную дешевизну рабочей силы в Китае, ничего, пожалуй, удивительного и нет в том, что он оказался лидером свободной торговли и глобализации. Все-таки его экспорт в США в шесть раз (!) превышает его импорт из Америки. С другой стороны, благодаря Китаю обувь, например, упала в цене за последнее десятилетие в развитых странах на 35%. И благодаря той же необыкновенной дешевизне всего made in China инфляция в мире, уверен The Economist, не взлетела в заоблачные выси на фоне троекратного роста цен на нефть. (Мои читатели, может быть, помнят, что именно такую политику «товарного щита» я предлагал для России в 1991 году, в момент шоковой терапии, чтобы резко снизить разорительный уровень инфляции, неизбежный при освобождении цен. Правительственные экономисты от души посмеялись тогда над моим предложением. И вот, пожалуйста, сегодня это вдруг стало совсем не смешно: именно такой «товарный щит» и работает во всемирном масштабе.)

Тайвань или Сибирь?

В международной практике, однако, все эти парадоксы оборачиваются довольно неприятными вещами: ресурсное голодание — агрессивностью, непритязательность — полным безразличием к тому, что переживают другие. В результате Китая в мире побаиваются. И все чаще сравнивают его поведение с поведением Германии перед Первой мировой войной. Она ведь тогда тоже удивила мир стремительным экономическим взлетом, тоже испытывала острый ресурсный голод, лихорадочно вооружалась и вела себя так же бесцеремонно, как сегодня Китай.

В докладе Пентагона подчеркивается, что «Китаю никто в мире сегодня не угрожает» и тем не менее «он продолжает делать огромные капиталовложения в новое оружие, особенно рассчитанное на устрашение». И так же, добавим, как в свое время германские военачальники, китайские военные продолжают делать угрожающие заявления. Например, уже в июне 2005 года генерал Чжу Ченгу публично заявил, что в случае вмешательства США в конфликт между Китаем и Тайванем КНР подвергнет ядерной бомбардировке «сотни американских городов».

Разумеется, Министерство иностранных дел в Пекине тотчас пояснило, что частное мнение генерала Чжу ни в какой мере не отражает позицию правительства, но и наказать его за этот воинственный выпад тоже не наказали. Как бы то ни было, очевидно, что узел напряженности в отношениях между Китаем и США завязан именно в узком проливе, отделяющем континентальный Китай от острова Тайвань.

В недавнем интервью известный российско-американский политолог Николай Злобин высказался в том духе, что дай бог, чтобы этот тайваньский узел не развязывался до бесконечности. Он имел в виду, что в таком случае у Китая не будет ни времени, ни сил задумываться над тем, как бы присвоить ресурсы российской Сибири. Это, конечно, интересное соображение. Боюсь, однако, что и здесь все не так просто. Ибо и с тайваньским узлом у России могут быть крупные неприятности. Причем по многим причинам.

Прежде всего потому, что именно на нем оттачивает когти агрессивный китайский милитаризм. И, как свидетельствует безнаказанная эскапада генерала Чжу, политический вес военных в китайском руководстве, особенно во всем, что связано с тайваньской проблемой, уже сейчас достаточно высок.

Во-вторых, потому, что, когда Китайская Народная Республика и Республика Китай (РК) на Тайване в очередной раз разругались по поводу закупки РК у США истребителей Ф-16, Тайвань оправдывался тем, что купил их в ответ на аналогичную закупку КНР у России эскадрильи Су-27. Признав тем самым, что отныне любое новое приобретение российского оружия КНР (а их, этих приобретений, как мы знаем, меньше не становится) будет компенсироваться закупками РК новейшего оружия в Америке. Короче, Россия и США уже оказались в тайваньском конфликте на противоположных сторонах.

В-третьих, и это главное, конфликт, в котором Россия определенным образом, пусть и косвенно, уже засветилась, пахнет, как опасаются многие в Америке, большой войной. Здесь, в США, не редкость, например, встретить серьезные книги, озаглавленные «Китай: нарождающаяся угроза» или «Как мы будем воевать с Китаем».
А если верить местным экспертам по Китаю Курту Кемпбеллу и Дереку Митчеллу, то «нет сегодня другого места в мире, где ситуация настолько не поддавалась бы решению и перспектива большой войны была бы так реальна». Понятно, что оказаться втянутой в такой неразрешимый конфликт сейчас для России опасно ничуть не меньше, нежели это было перед Первой мировой войной.

В конце концов, и тогда ведь конфликт у Германии возник на самом деле с Британией, владычицей морей, перекрывавшей ей пути к заморским ресурсам. Это тоже был неразрешимый конфликт. Но погибла-то в результате вовсе не Британская империя, а Российская, имевшая к нему более чем косвенное отношение. Конечно, России тоже могло перепасть в чужом конфликте кое-что по мелочи, например укрепление ее престижа в Сербии или Константинополь, о котором десятилетиями грезили тогдашние русские националисты. Только стоило ли все это фатального риска, связанного с вмешательством в чужую войну?

Но к этому мы еще вернемся. А сейчас немножко предыстории. Просто чтобы читателю было понятно, почему именно Тайвань может сыграть в XXI веке ту же роль, что сыграла накануне Первой мировой Сербия.

Версия первая

Непредубежденному человеку трудно понять, почему почти полуторамиллиардный Китай видит смертельную угрозу в независимом существовании на своих границах сравнительно маленького острова с 23-миллионным населением. И тем не менее он ее несомненно видит. В чем же дело?

У КПК и ее апологетов, таких как тот же Маббубани, есть своя версия, почему Тайвань следует непременно присоединить к континентальному гиганту, причем если понадобится, то и силой. «Великий парадокс Китая, — объясняет Маббубани, — заключается в том, что он чувствует себя одновременно и сильным, и уязвимым». Почему сильным, мы знаем. Но в каком смысле уязвимым? В том, оказывается, что «Тайвань, который Япония отняла у Китая в 1895 году после постыдной для него войны, остается последним символом его ”столетия унижения”». И потому ни один лидер Китая не может позволить себе стать тем, кто потеряет этот остров навсегда». Вот из-за чего «Пекин время от времени обещает отвоевать Тайвань силой, хотя бы и ценой большой войны, если тот объявит себя независимым государством».

Такова официальная версия конфликта, которую настойчиво вбивает в головы населения вся мощная пропагандистская машина КПК. Возможны, однако, и другие версии. Например, историческая.

Версия вторая

56 лет назад, когда остатки разгромленных на континенте «белогвардейских» гоминьдановских войск под началом генералиссимуса Чан Кайши нашли убежище на Тайване, никто и представить себе не мог, что результатом этого будет возникновение новой нации — тайваньцев (так же, между прочим, как никому не приходило в голову, что в результате шестидневной арабско-израильской войны 1967 года появится еще более молодая нация — палестинцы).
Напротив, в 1949 году обе стороны были уверены, что конфликт разрешится уже в ближайшие месяцы. Мао надеялся, что тайваньские соотечественники, которые только что избавились от полувекового господства японцев, не потерпят новых оккупантов и быстренько сбросят деморализованный корпус Чана в море. А низложенный генералиссимус, совсем даже наоборот, грозился вскорости отвоевать континентальный Китай у коммунистических захватчиков. Не угадали. Ни тот, ни другой.

Тайваньские соотечественники Мао предпочли его «красной» диктатуре гоминьдановскую, «белую», и под дулами американских авианосцев председатель КНР не решился форсировать пролив. А потом случилось чудо. После смерти Чана Гоминьдан шаг за шагом уступал власть тайваньской оппозиции, покуда в один прекрасный день «белая» диктатура не испустила дух. И РК вдруг превратилась в процветающее, богатое демократическое государство.
В КНР ничего подобного не произошло. Там диктатура продолжается и по сей день. И бедность, как мы уже знаем, тоже.

Неудивительно, что тайваньцы, давно почувствовавшие себя независимой нацией, не собираются жертвовать своей свободой и преуспеванием ради националистических фантазий столетней давности. И надеются, что мир когда-нибудь так же озаботится их судьбой, как озабочен он судьбой палестинцев. Все-таки
23 млн тайваньцев живут в постоянном страхе перед 700 баллистическими ракетами кратчайшего радиуса действия, предназначенными разнести их в клочья.
Как пишут те же Кемпбелл и Митчелл, «в последние годы вся система подготовки Народно-освободительной армии, так же как ее вооружения, доктрина и риторика сфокусированы на сценарии завоевания Тайваня. Целое поколение ее офицеров ориентировано на вооруженное вторжение на остров… Милитаризация Пекина все меньше напоминает знаменитые ”серьезные китайские предупреждения”, от которых можно отказаться в ходе переговоров, и все больше — реальные приготовления к войне».
Такова вторая, историческая, версия китайско-тайваньского конфликта.

Версия третья

Со времен Дэн Сяопина руководство КНР настаивает на том, что, комбинируя капитализм в сфере народного хозяйства с однопартийной диктатурой в политической сфере, оно идет своим особым путем в мире, единственно возможным в виду исторической, цивилизационной традиции Китая. В этом отношении «другой Китай» (РК) с той же цивилизационной традицией, но с многопартийной демократией, не только не помешавшей, но и ставшей условием его процветания (не забудем, что ВВП Тайваня в расчете на душу населения почти в 12 (!) раз превышает китайский), и впрямь являет собой смертельную угрозу для всей идеологии КПК. Самим своим существованием он рушит центральный миф режима: «мы не такие, как все».

Я не знаю, как звучит этот миф по-китайски, но знаю, что все сверхдержавы, будь то сегодняшняя или бывшие, или только нарождающиеся, непременно на такой миф опираются. Поскольку именно он легитимизирует их претензии на сверхдержав-ность. По-английски он называется Exceptionalism, по-японски Nihotron, по-русски «особый путь», или, как припечатал его в свое время В.С. Соловьев, «особнячество». Но самое знаменитое название мифа — немецкое, это Sonderweg, его появлению Германия обязана Гитлеру.

Впрочем, как бы ни назывался миф по-китайски, очевидно, что существование демократического Тайваня несовместимо с ним абсолютно. Вот смотрите, словно бы говорит Тайвань миру, мы такие же китайцы, как и те, на континенте. И исторические корни у нас те же. И тем не менее Тяньаньмэнь у нас быть не может.
И статую Свободы не давят у нас гусеницами танков. Да, мы усвоили западную демократию. Но она не только не разрушила нашу культурную идентичность, а, напротив, помогла нам добиться неслыханного для континентального Китая уровня жизни и свободы.

Вот еще почему Тайвань не просто кость в горле у КПК, но и своего рода перманентная гигантская провокация — 23 млн пощечин, если угодно. Так выглядит дело с точки зрения третьей версии китайско-тайваньского конфликта. И именно по этой причине, боюсь, он и пахнет большой войной.

Пора делать выбор?

«По ту сторону добра и зла» — так называют гонконгские эксперты Дэвид Цвейг и Би Жианбай китайскую политику «глобальной охоты за ресурсами». И это еще одна важная черта Китая как нарождающейся сверхдержавы, подчеркивающая его сходство с Германией начала XX века. Цвейг и Жианбай, конечно, имеют в виду полную неразборчивость в средствах, аморальность китайской политики. Политика эта, по их мнению, «оставляет слишком мало места для морали». Примеров тому они приводят множество. Но достаточно даже одного. Имя ему — Дарфур.

В 1997 году, когда арабское правительство Судана начало проводить политику дискриминации по отношению к своей христианской провинции Дарфур, правительство Соединенных Штатов запретило американским нефтяным компаниям иметь какие бы то ни было дела с Суданом. После того как дискриминация в Дарфуре перешла в этническую чистку (2 млн человек были выдворены или бежали в соседний Чад), а потом и в открытый геноцид христианских женщин (200 тыс. человек были изнасилованы, искалечены, убиты), к бойкотированию Судана присоединилась и Европа. Даже Лига африканских государств послала туда войска. Душераздирающие сцены Дарфура прокатились по всем западным телеэкранам.

Китай, однако, они нисколько не смутили. Наоборот, словно бы сблизили с Суданом. Во всяком случае, замминистра иностранных дел Джоу Венжонг публично заявил: «Бизнес есть бизнес. Внутренняя ситуация в Судане есть внутреннее дело Судана. Вмешиваться в нее не в наших интересах». Ну как же, ведь 5% нефти в Китай поступает из Судана! Что по сравнению с нефтью геноцид?
А именно этим словом назвала ООН происходящее в Дарфуре.

Безусловно, Китай не скоро еще сменит США на посту мировой державы. Разве только Америка все последующие 27 лет будет стоять на месте, а Китай — расти так же стремительно, как и в предыдущие 27 лет. Пока что при всех своих успехах экономика Китая не достигла и одной седьмой от американской. И его культурное влияние в мире близко к нулю. Это, впрочем, не мешает националистически настроенной молодежи КНР, как свидетельствует известный историк Ван Нинг, быть совершенно уверенной, что «китайская культура безоговорочно превосходит западную, и потому именно ей предстоит доминировать в мире». Взять хотя бы такой пример: приезжающие на российский Дальний Восток китайцы порою демонстрируют изумленным аборигенам географические карты, на которых этот регион изображен исконно китайской территорией.

На сегодня, однако, в повестке дня Тайваньский узел и угроза войны в проливе. Конечно, в распоряжении Китая есть простое и элегантное решение проблемы, общепринятое в международной практике. Тайвань не может считаться независимым государством, если другие страны не признают его независимость. С этой точки зрения Китай уже выиграл конфликт, а Тайвань его уже проиграл. Даже его ближайший союзник, США, как заявил в ходе своего последнего визита в Пекин Колин Пауэлл, не признают Тайвань независимым государством.

Но Китай такое решение не устраивает, и мы уже знаем почему. Он добивается от Тайваня обязательства, что тот никогда — подчеркиваю, никогда — не станет независимым государством. Ну, а у тайваньцев, ничего не поделаешь, собственная гордость. И мы теперь тоже знаем, откуда она. Так или иначе, тень большой войны продолжает висеть над Тайваньским проливом. А Россия продолжает старательно вооружать Китай для этой войны.

Разумеется, она делает это не бескорыстно. Но ведь и Китай не бескорыстно продолжает не замечать геноцид в Дарфуре. И Российская империя накануне Первой мировой войны помогала соперникам Германии, как известно, тоже не бескорыстно. Так чему же учит этот суровый урок истории? Да тому, что раньше или позже, но всегда настает момент выбора. И чтоб опять не случилось у нас в чужом пиру похмелья, разумнее сделать этот выбор раньше, а не позже.