Два «оранжевых» гола в свои ворота


Текст | Александр ЯНОВ

Недолго лидеры Евросоюза радовались торжеству демократии (в их понимании) в Украине. Она вскоре восторжествовала и в «старой» Европе: жители Франции и Нидерландов на референдумах выступили против Евроконституции.
Во многих странах ЕС пошли разговоры о возвращении к национальным валютам, а курс евро полетел вниз.

Могут сказать, что недавние «протестные» референдумы во Франции и в Нидерландах, отвергшие Европейскую конституцию, никакие не революции. Тем не менее такие же «протестные» президентские выборы 2004 года в Украине не только сразу же окрестили «оранжевой революцией», но и само это название вошло в политический лексикон как имя нарицательное. Действительная историческая функция этих событий по сути одинаковая. Все они направлены на одно и то же — обновление правящей элиты и корректировку политического курса правительств.

Безусловно, классические революции, будь то французская 1789 года или русская 1917-го, события совсем другого порядка. Они не пытались обновлять элиты — они их сметали. Не корректировки политического курса добивались — они меняли его на противоположный. И заодно, конечно, превращали жизнь страны в кровавый кошмар, в котором угасал революционный порыв, неизменно трансформируясь в беспощадную диктатуру. Так вот, если кому-нибудь еще необходимы доказательства, что политический прогресс и впрямь существует, пусть присмотрится к «оранжевым революциям».

Другое дело, что они тоже бывают разные. Там, где отжившие элиты не желают обновляться, где они цепляются за власть, применяя для этого всевозможные фальсификации, там требуется, так сказать, мирное «восстание масс», символом которого и оказалось ставшее легендарным 37-дневное «стояние» на киевском майдане. В странах утвердившейся демократии подобная самоотверженность не нужна. Достаточно отвергнуть на референдуме политический курс сегодняшней элиты, чтобы дать ей внятный сигнал, что следующих выборов ей не пережить. Иначе говоря, как выразился чеховский персонаж, «позвольте вам выйти вон». Вот такие «оранжевые революции» и произошли во Франции и в Нидерландах.

Коварство референдумов

Разумеется, референдум имеет свои недостатки. И российские коммунисты, провозгласившие его высшей формой народного волеизъявления, конечно, лицемерят. Прежде всего потому, что он неминуемо превращается в форум демагогии, причем большей частью по вопросам, ничего общего не имеющим с теми, что вынесены на голосование.

Референдумы во Франции и в Нидерландах не стали исключением из этого правила. В Европейской конституции, например, нет ни слова о присоединении к ЕС Турции. Тем не менее более двух третей националистов обеих стран голосовали против Конституции именно из-за боязни «османского нашествия». Других напугала, как выяснилось, вовсе не мусульманская, а восточноевропейская, так сказать внутрисоюзная, иммиграция. Эти ссылались на распространившийся, подобно лесному пожару, ужас перед «польским сантехником», который предположительно готов чинить европейские туалеты за плату вдвое меньшую, чем его местный коллега.

В основе всех этих страхов, бесспорно, лежит безобразно высокая безработица. Судите сами. В 1995 году, когда Жак Ширак пришел к власти под лозунгом борьбы с безработицей, уровень ее был 11,3%. В 2005 году он снизился до 10,2%. Как видим, результат десятилетней борьбы свелся к мизерным 1,1%. А среди молодежи до 25 лет уровень ее, как и раньше, достигает 25%.

читать это успехом или поражением нынешней французской элиты? Или голосовавшие против Конституции просто напомнили начальству старинный еврейский анекдот «мне бы ваши заботы, господин учитель» (помните, про Мойшу, погруженного в анализ своих любовных похождений, которого учитель спросил о пестиках и тычинках)? Само собой, в Конституции о безработице ни слова. Она, если свести 448 ее статей к одной фразе, лишь кодифицирует все прежние договоренности и общеевропейские ценности. Например, уважение к человеческому достоинству и к независимому от власти суду. В ней — по образцу Конституции США — даже есть Декларация прав человека. А голосование против Основного закона ЕС было в значительной мере протестом против положения на рынке труда. Вот такое оно, коварство референдума: он смещает акценты.

За «другую» Конституцию

Конечно, Конституцию не поддержали и крайние левые — от революционных коммунистов до троцкистов и антиглобалистов. Но даже вместе с маргиналами-фашистами, вроде Ле Пена, с которыми они по этому случаю выступили своего рода единым фронтом, они все равно составляли лишь безнадежное меньшинство ее оппонентов. Большинство голосовавших против не устраивает предложенная на референдум версия Конституции ЕС, а вовсе не сам Европейский союз.

На самом деле пока против Конституции были одни экстремисты, она имела все шансы победить. Еще в сентябре 2004 года ее поддерживали 64% опрошенных. Это обстоятельство, надо полагать, и соблазнило Ширака вынести документ — вслед за Тони Блэром — на всенародное голосование (Блэр собирался провести референдум, но пока не решился). Возможно, если бы судьба Конституции во Франции, как в большинстве стран ЕС, определялась парламентом, она бы была принята. В конце концов, прошла же она во всех девяти странах ЕС, где этот вопрос решался парламентским большинством. Ведь и в Нидерландах двое из трех депутатов парламента были за Конституцию, тогда как двое из трех граждан — против. Так или иначе, ошибка Ширака обнажила трещину, образовавшуюся в Европе между элитами и электоратом.
И привела, таким образом, к «оранжевой революции», которую мы сейчас пытаемся понять.

В любом случае, решающий поворот во Франции произошел лишь после раскола в Социалистической партии, когда фракцию протеста возглавил бывший премьер Лоран Фабиус и речь его слушали по телевизору 9 млн человек (больше, чем смотрело финальный матч по футболу на Кубок страны).
В отличие от экстремистов, однако, Фабиус не против ЕС и даже не против Конституции ЕС. Он — за «другую» Конституцию.

«Другая» в чем?


Я, впрочем, не знаю, что реально стоит за внезапной «изменой» Фабиуса единому фронту европейских элит. Может быть, просто то, что он намерен, вопреки руководству своей партии, принять участие в президентских выборах 2007 года и пытается подорвать позиции конкурентов? Или, может, его не устраивает стремление Ширака превратить континент в Europe puissance (в грубом переводе «Европу державную») — с независимой от НАТО и, стало быть, от Америки внешней и оборонной политикой?

Если так, то и Фабиус, один из виднейших представителей европейской элиты, не улавливает действительный смысл претензий европейской публики к вынесенной на референдум версии Конституции. Похоже, что главных таких претензий прежде всего две. Первая касается европейской модели экономики. Несмотря на высокий (по сравнению не только с США, но и с Англией, и с Ирландией, и со Скандинавскими странами) уровень безработицы, несмотря на черепаший, граничащий со стагнацией, рост экономики, публика хочет, чтобы «другая» Конституция надежно защитила существующую социальную модель экономики. Ей отчетливо не нравится ультралиберальная, как она считает, англосаксонская модель с ее «свободной и необузданной конкуренцией». Недаром же противники «этой» Конституции настойчиво напоминали согражданам, что слово «конкуренция» повторено в документе 27 раз (слово «социальный», возражали ее защитники, употреблено 89 раз).

Вторая претензия относится к тому, что в Европе называют дефицитом демократии. Ведь даже судьбоносное, можно сказать, для ЕС решение о присоединении к нему десяти восточноевропейских стран принято не только без референдума, но и без широкого публичного обсуждения. Общество было поставлено перед свершившимся фактом. И уж вовсе громом с ясного неба прозвучало решение начать переговоры о вступлении в Евросоюз Турции. Это не та демократическая модель, к которой европейцы привыкли в своих странах.

Люди толком не понимают, кто за что отвечает в союзной бюрократической паутине. В Европейскую комиссию, например, инициирующую новые законы, входят представители всех стран ЕС, но население их не избирает, они назначаются правительствами. А Европейский парламент, куда депутатов избирают, законы инициировать не может. В результате избиратели в каждой стране не могут считать своих политиков ответственными за решения ЕС. Не потому ли и возражали европейцы против Конституции, что она не устраняет дефицита демократии?

Таковы, я думаю, причины, по которым большинству из тех, кто проголосовал против «этой» Конституции, понадобилась «другая». И таково, если я прав, происхождение европейских «оранжевых революций» 2005 года.

В зеркале американской прессы

Американской администрации, мягко говоря, не очень нравится ни европейская модель экономики, ни тем более попытки создать Europe puissance. Сошлюсь на довольно откровенную статью во влиятельном Foreign Affairs. Автор бьет тревогу по поводу того, что «новая Европа будет фокусироваться на увеличении силы ЕС за счет НАТО… Другими словами, она будет стараться не дополнить силы США, но противостоять им». Мало того, «Конституция делает ясным, что Европа больше не нуждается для своей безопасности в НАТО».

Нешуточное, согласитесь, обвинение. И все-таки ни администрация США, ни конгресс, ни американское общество не сочли нужным публично обсудить эту угрозу. Обсуждали — и, как мы сейчас увидим, бурно — совсем другую тему. Исчерпывающее представление о ней дает нам замечательно откровенная дискуссия в The New York Times по поводу европейской модели экономики. Именно по этой теме — редчайший случай! — абсолютно совпали мнения консервативного и либерального обозревателей газеты, которые обычно стоят по разные стороны политических баррикад. Оба писали о европейской модели с одинаково беспощадным презрением. И что еще более важно, читатели единодушно ответили обоим точно таким же презрением.

«Страх и отвержение» назвал свою колонку консерватор Дэвид Брукс. Ее лейтмотив — все, чего добиваются американские либералы, в Европе уже осуществлено. И вот результат: «электорат, потерявший веру в своих лидеров… одержимый реакционным страхом перед будущим… лишенный динамической гибкости, больше озабоченный сохранением того, что есть, нежели сотворением нового».

Ответ читателей был таким. «Европейцы тратят на работу 1450 часов в год, а мы — 1800. При этом продолжительность жизни у них выше, детская смертность ниже и пенсии несопоставимо щедрее. Другими словами, европейцы получают больше услуг за меньший труд, а мы — меньше услуг за больший… И все в обмен на то, что м-р Брукс называет эвфемизмом “динамическая гибкость”?» Это письмо из Нью-Йорка. Вот из Калифорнии: «Иные из нас измеряют качество жизни не только экономическими факторами. Американцы работают больше, а зарабатывают (кроме верхних 2%) меньше, чем европейцы… У нас меньше времени на общение с нашими детьми, мы меньше отдыхаем, зато цена медицинских услуг нас разоряет, и качество их падает. Почему бы вам не написать о нашем “страхе и отвержении”?» А вот письмо из штата Вашингтон: «Я согласен с м-ром Бруксом, что Франция и Нидерланды отвергли Европейскую конституцию из страха. Но, может быть, страх этот основан на том, что Соединенные Штаты Европы окажутся похожими на Соединенные Штаты Америки при администрации Буша? Может, они насмотрелись на то, как центральная власть ограничивает права штатов и граждан, и не хотят ничего подобного у себя?»

Ничуть не лучшая судьба постигла и колонку либерального обозревателя Томаса Фридмана «Гонка на вершину». Ее лейтмотив — удивление: «Как могут французские избиратели пытаться сохранить 35-часовую рабочую неделю — в мире, где индийские инженеры готовы работать по 35 часов в сутки? Уже в следующем десятилетии европейская экономика, стареющая, негибкая, привыкшая к шестинедельным отпускам и к пособиям по безработице почти столь же высоким, как зарплаты, необратимо отстанет от динамичных экономик Индии и Китая. Ведь уже сегодня Европа выглядит как дом престарелых с турецкими санитарками».

Увы, читатели были не менее беспощадны к Фридману, чем к его консервативному коллеге. «Он, похоже, предполагает, — писала читательница, — что прогресс состоит в том, чтобы тратить как можно больше часов на работу. Мы тратим, а разрыв между бедными и богатыми все увеличивается. Европейцы нашли баланс между экономическими достижениями и социальным благополучием, решили, что время, потраченное на воспитание детей и культурное обогащение, столь же ценно, как то, что потрачено на достижение финансового успеха. Выбор короткой рабочей недели и длинных каникул свидетельствует не о культуре лени, но о понимании, что жизнь не исчерпывается работой и деньгами».

Но самым ядовитым было письмо из Финляндии, от «ленивого европейца». «Несмотря на нашу предполагаемую лень, Всемирный банк и Всемирный экономический форум почему-то сочли нашу маленькую экономику самой конкурентоспособной в мире. Поэтому я не очень боюсь потерять свой шестинедельный отпуск, который я люблю проводить со своей семьей, даже если Индия и Китай вступят наконец в современный информационный мир». Разногласия, как видим, глубокие. Можно сказать, философские.

В зеркале российской прессы

Не менее противоречиво отношение к европейским «оранжевым революциям» в России. Юрий Квятковский так описал его на сайте Globalrus.ru. В советские времена у России всегда имелась четкая позиция по поводу событий в Европе. Например, результаты недавних референдумов могли быть расценены как свидетельство «неуклонного роста классовой борьбы трудящихся» или, наоборот, как «усиление наиболее реакционных империалистических кругов». По крайней мере существовала какая-то, пусть смешная и глупая, но определенная система ценностей. Что же в таком случае говорит о сегодняшней российской системе ценностей отсутствие какой бы то ни было артикулированной реакции на результаты европейских референдумов?

«На самом деле последний раз, — продолжает Квятковский, — когда Россия страстно реагировала на события у соседей — это была “оранжевая чума”, расползавшаяся по СНГ. Вот тогда общественность темпераментно обсуждала “стремление Европы задвинуть Россию в угол” и “заговор Запада против России”». Короче, по его мнению, Москва реагирует лишь «на события, укладывающиеся в логику противостояния “Россия против всех”».

Строго говоря, Квятковский неправ. Отклики на европейские события в российских СМИ были. И далеко не все они, как мы сейчас увидим, укладывались в «логику противостояния». Например, на сайте Gazeta.ru с 31 мая по 17 июня опубликовано целых восемь (!) вполне нейтральных статей на эту тему. Правда, согласно сообщению Associated Press от 16 июня, такой «тяжеловес», как Глеб Павловский, действительно резко высказался в пользу «оранжевых революций» в Европе и против европейского единства. Он считает Конституцию ЕС «планом создания бюрократического сверхгосударства, направленного на подавление национального суверенитета» и призывает Россию «не оставаться безразличной к опасной догме единой Европы» (обратный перевод с английского). Тут, конечно, нельзя не отметить некоторого противоречия в отношении Павловского к «оранжевым революциям» в СНГ и в Европе. В первом случае они для него «оранжевая чума», а во втором парадоксальным образом превращаются в борьбу за национальный суверенитет. Что ж, логика никогда не была сильной стороной этого политтехнолога.

Но дальше всех, как мне представляется, зашел в этом направлении «патриотический» писатель Дмитрий Данилов. Свою статью на сайте apn.ru он назвал «Евроапокалипсис», и она действительно укладывается в «логику противостояния». Для него любая интеграция Европы есть зло, и он, как подобает «истинному патриоту», откровенно радуется тому, что «у соседа корова сдохла». Сочувствует Данилов в Европе, естественно, лишь маргиналам-фашистам (НРД в Германии, Йоргу Хайдеру в Австрии, Ле Пену во Франции). И искренне надеется, пусть это звучит и не совсем грамотно с точки зрения русского языка, что «идея единой Европы, которая все еще теплится в головах еврочиновников из Брюсселя, неизменно канет в Лету».

С другой стороны, была ведь и спокойная, дельная статья Николая Кавешникова из Института Европы. Ни о каком евроапокалипсисе речи в ней не шло. Скорее наоборот: «говорить, что это катастрофа, абсолютный кризис и последний день политического единства Европы было бы сильным преувеличением». Тем более что «очень многие европейцы поддерживают идею интеграции, но трактуют ее по-своему». То есть примерно та же мысль, что у Лорана Фабиуса: мы не против Конституции единой Европы, мы за «другую» Конституцию. Ни об «опасной догме единой Европы», ни о маргиналах-фашистах как о потенциальных союзниках России Кавешников не упоминает. Надо полагать потому, что в этом контексте они и не заслуживают упоминания.

Еще более ярко подчеркнуто дружелюбное, партнерское отношение к Евросоюзу в интервью бывшего постоянного представителя России при ЕС
В.Н. Лихачева (см. предыдущий номер журнала «БОСС»). «Реформаторские по своей сущности процессы, происходящие в Евросоюзе, — говорит он, — никогда не были простыми, гладкими. Интеграция как сложное социальное явление сопровождается многими проблемами и противоречиями. Но для ЕС… характерно применение принципов последовательности развития, перехода от элементарного движения к полифункциональному, комплексному направлению».

Невозможно, право, представить себе большего контраста, чем апокалиптическая риторика «патриотов» и деловой анализ Лихачева. Этот человек, знающий ситуацию в Евросоюзе изнутри, кажется, более уверен в будущем европейской интеграции, чем сами европейцы: «Уровень притязаний ЕС на высокое, определяющее место в мировом порядке, а следовательно, на дальнейшую интеграцию не уменьшается под влиянием новых вызовов и даже угроз начала XXI века, включая сегодняшнюю ситуацию с ратификацией Европейской конституции. Конечно, Евросоюз и входящие в него государства найдут такую конфигурацию сообщества, которая обеспечит сохранение накопленного позитива…»

Как видим, Россия, вопреки скептицизму Квятковского, откликнулась на конституционный кризис в Европе. Другое дело, что ее оценки этого кризиса были противоположными, непримиримыми. Но они ведь и в Америке непримиримы. Разница лишь в том, что там спорят, насколько удобна для жизни европейская модель, а по другую сторону океана — опасна ли единая Европа для России.

Общий вывод такой. Не стоит приуменьшать остроту конституционного кризиса в Европе. Какими бы мирными ни были ее недавние «оранжевые революции» по сравнению с классическими, это все-таки революции. И сложнейшие политические и философские проблемы, связанные как с дефицитом демократии, так и с европейской моделью экономики, о которых я пытался дать здесь представление читателю, сами по себе не исчезнут. Их придется решать. И это будет непросто. Обновление элиты и корректировка политического курса, по-видимому, неминуемы. По всем этим причинам лучшим заключением для нашего разговора является, пожалуй, ответ Тони Блэра французскому журналисту. «Изменилось вот что, — сказал британский премьер, — управлять Европой, как раньше, больше нельзя». Б
Автор — профессор
Нью-Йоркского университета