Галина ВОЛЧЕК: я не смотрю назад


Беседу вела Валентина Серикова

Галина Волчек в особых представлениях читателю не нуждается. А кто ее не знает, тому пора в «Современник», на любую из постановок. Смело можно обещать — равнодушным никто не останется.

— Галина Борисовна, ваш театр всегда поддерживал творческие искания. И сегодня у вас работают молодые режиссеры, экспериментаторы. Не доверяете старшим поколениям?

— Я всегда не на словах, а на деле декларировала необходимость иметь молодую, свежую кровь в театре. Дело не в отрицании старших: без «обмена веществ» просто нельзя развиваться, как нельзя идти вперед, постоянно оглядываясь. В свое время в виде эксперимента в «Современнике» появился мальчик с целой группой студентов Щукинского училища. А сейчас Валерий Фокин стал мэтром, мастером.

— Недавно спектакль Нины Чусовой по «Грозе» Островского для многих стал сюрпризом.

— Нина — из самых молодых режиссеров, у нее нет никаких стереотипов, штампов. В «Современнике» до сих пор не было великого драматурга Островского, потому что я не хотела подходить к нему с привычными «отмычками». Нам вдолбили в голову, что «Гроза» — «луч света в темном царстве», с такой вот толстой Кабанихой, соответственно, зевота одолевала уже по дороге в театр. У нас Катерина — Чулпан Хаматова, а в роли Кабанихи — Лена Яковлева, поскольку выяснилось, что ее героине всего-то 42 года.

Отдельная тема — работа с Анджеем Вайдой. Это не надуманно великий и замечательный человек. Он много работал на лучших сценах Америки и Франции. В нашем театре сделал «Бесов» Достоевского. Поставить их на русском языке было его мечтой.

В общем, в афише «Современника» сейчас много классики.

— Чем продиктован такой выбор?

— Классика дает живой импульс рассказывать не про вчера, а про сегодня. И это хорошая литература помимо всего прочего. Мне кажется, что предлагаемый ею круг морально-нравственных проблем дает повод режиссеру корреспондировать важные мысли и идеи, существующие в сегодняшней жизни. Мне малоинтересно нынешнее расхожее чтиво с миллионными тиражами, адресованное пассажирам метро, чтобы скоротали время. Хотя в бесконечных пробках тоже можно читать, но я лично лучше уж послушаю «Эхо Москвы» или займу себя нужным телефонным разговором, чем тратить время на дребедень.

— А современная драматургия, пьесы?

— Ничто меня не убедило в Сорокине или Пелевине до той степени, чтобы схватить и начать ставить.

— Какую пьесу для собственной постановки вы бы выбрали?

— Я сейчас временно занимаюсь в театре всем, кроме своей главной профессии. Рядом с основным зданием мы открыли новую, экспериментальную сцену на 300 мест, которую назвали «Другая сцена». Но мы там не собираемся исповедовать другую веру или эксплуатировать второй состав: ладно, мол, детка, не повезло тебе на большой сцене выступить, так сходи, сыграй в филиале. Нет, это сцена, где, говоря модными словами, хоть я их в принципе не люблю, будет представлен творческий эксклюзив, театр-лаборатория. Там можно сделать то, что не поставишь на большой сцене в силу всяких причин.

— Вы блистательно играли главные роли в «Современнике». Хорошо помню вашу изумительную героиню в спектакле «Кто боится Виржинии Вульф», например. Понятно, сейчас у вас другие заботы и проблемы. И тем не менее не соскучились ли вы по своей первой профессии?

— Соскучилась? Понимаете, мне некогда скучать — вот оно что. Потом когда я работаю и добиваюсь чего-то от артистов, а я всегда от них чего-то добиваюсь, то и сама как бы играю все их роли. Очень радуюсь, когда мои актеры растут, раскрываются. Эта работа требует не просто надзора. Я никогда не считаю годы, не смотрю назад, все время бегу вперед.

— Что с высоты вашего сегодняшнего опыта представляется особо важным и существенным?

— Продержаться в тех нравственных, человеческих позициях, которые ты исповедуешь. Моя жизнь и отношение к делу, надеюсь, никогда не были зависимы ни от кого и ни от чего. Конечно, все мы в той или иной мере зависим от Господа Бога, от погоды и от своего здоровья. Но я имею в виду политическую, конъюнктурную независимость. Жила, стараясь оставаться честным и принципиальным человеком. И моя память обо всем важном и существенном выражается не в хранении амулетов, не в словах по какому-то поводу, а в делах. Память о моем учителе Олеге Николаевиче Ефремове в том, что я замечательно отношусь к его сыну Мише, очень болезненно воспринимаю все, относящееся к его имени, и радуюсь за него, когда есть повод обрадоваться.

— Но в ваших отношениях с Олегом Ефремовым не все складывалось гладко.

— Естественно, когда Олег Николаевич, очень близкий мне человек, учитель и друг, ушел в другой театр, наши отношения на какое-то время вынуждены были прекратиться. Всяких сложностей в жизни хватало. А если честно, то через два года после ухода Ефремова, в 1972 году, на собрании труппы меня просто уговорили, точнее, приговорили стать главным режиссером. Я сомневалась, я так сильно не хотела этого, будто наперед видела все трудности. Но никакая коллегия руководить театром не может.

— Галина Борисовна, как вы, руководитель одного из самых стабильных и сложившихся коллективов, относитесь к тому, что актеров сманивают в другие труппы?

— Я вообще не люблю заниматься тем, что иногда позволяют себе мои коллеги: никого не переманиваю и не перекупаю. Однажды с большими оговорками пошла на подобную сделку, но ничего не получилось в силу разных обстоятельств. Но все равно это был исключительный случай, мы всегда сами выращивали молодежь в своем коллективе. Правда, недавно возникла ситуация, когда исполнитель главной мужской роли был уволен по принципиальным соображениям. Актеры, понятно, вынуждены зарабатывать на стороне, театр никого не мог прокормить ни в какие времена, а сейчас жизнь вообще изменилась. Но если раньше при всех съемках и халтурах театр оставался первым и главным делом, то теперь артист может прийти и сказать: «Я не могу отменить съемку, потому что там массовку собрали». А что спектакль отменят — вроде бы нормально. Увы, у нас такой случай произошел. Но мне интуиция подсказала, что что-то здесь не так. Начала проверять факты и узнала, что в тот вечер этот артист играл в другом театре антрепризу. На следующий день его в театре не было. Естественно, пришлось искать артиста определенного возраста, который мог бы играть эту и другие роли. Мне посоветовали Влада Ветрова из Ростова. Он очень удачно начал свою жизнь в «Современнике».

— Скажите, а возможна ли взаимозаменяемость артистов в спектакле?

— Артисты не фигуры на шахматной доске, не игроки в футболе. Даже, помню, подошла однажды на приеме к известному футбольному тренеру Романцеву и сказала: «Думаю, что после вашей жены и близких есть только один человек, который так сопереживает вам во время матча — это я». Он вытаращил глаза, ничего не понимая, и спросил: «Почему?» «Потому что когда вижу, как вы, наблюдая за игрой, курите одну сигарету за другой, то понимаю состояние абсолютного ужаса, когда ты уже бессилен что-либо поправить». Он расчувствовался и попросил: «Вот если б это услышала моя жена! Вы не можете при ней это повторить?»

— Говорят, что между женщинами настоящая дружба — большая редкость, но вы дружите и с Алисой Фрейндлих, и с Мариной Нееловой, играющей в «Современнике» многие главные роли. Вы делаете спектакли специально для нее?

— Нет, я никогда не ставлю на кого-то. Я работаю на идею, на проблему, если она меня волнует, но, разумеется, думаю об артистах, иначе и быть не может. Конечно, у любого режиссера есть свои артисты, способные наиболее точно его выразить и понять. Но все они мои дети. Сначала «моей актрисой» была Марина, потом к ней прибавилась Лена Яковлева, затем Чулпан Хаматова. У меня, к счастью, много замечательных артисток — Лия Ахеджакова, Оля Дроздова. И все они — мои. А понятие героини, кроме всего прочего подразумевает актрису, способную играть огромный круг и объем ролей.

Ну, с Мариной Нееловой у меня особые отношения, потому что мы с ней многие годы близко дружим. И семья Марины мне тоже близка. У нас свои отношения с ее дочерью Никой, это удивительная девочка, очень одаренная. Поэтому ее судьба меня волнует. Ника замечательный художник редкого таланта и дизайнерской мысли. Ей 18 лет, учится в университете. А Марина в театре занята, как и прежде, хотя ее муж, Никин отец, служит послом в Нидерландах.

— У вас ведь, кстати, приятельские отношения не только с людьми искусства, но и с некоторыми политиками и дипломатами, например с Черномырдиным…

— С Виктором Степановичем мы не просто товарищи. Когда меня спрашивают: «Как же вы, не политик, оказались в свое время в Думе?» — я честно отвечаю, что только один человек мог меня уломать на это дело — Черномырдин. Он нашел не политические аргументы, а исключительно человеческие. К тому же он понял и принял мои неизменные приоритеты. Я его первым делом спросила: «Ну как же я там буду-то? А если сессия, а у меня назначена репетиция? Я же пойду не на заседание, а на репетицию…» Он согласился: «Конечно».

— Вы помните, когда заработали свои первые деньги?

— Знаете, у меня с этим вопросом не очень непросто. Наверное, нет таланта зарабатывать. Правда, я так не любила привлекать внимание его отсутствием, что, наоборот, всегда производила впечатление человека очень благополучного. Вот муж подарил мне три золотых кольца, которые тогда недорого стоили, я их сразу все три и надела.

Ну а первые деньги отлично помню. Еще студенткой, в 1958 году, снималась в «Дон Кихоте», заработала какую-то сумму и всю ее с огромной радостью потратила на своего первого мужа. Жили мы тогда с Женей в такой, скажем мягко, веселой нищете, в снятой комнате в коммуналке. И я с большим удовольствием купила ему в комиссионке американский костюм в полосочку, плащ, шляпу, ботинки, галстуки, рубашку. Просто кайф от этого получила! Талант Евгения Александровича заключался еще и в том, что, надев все эти вещи, он выглядел так, будто в них родился.

— Евстигнеев имел вкус к таким вещам?

— Да нет, конечно, откуда бы ему появиться? Один мой знакомый, когда мы уже с Женей разводились, переживал, что я не забрала назад те подарочные галстуки «Кристиан Диор». (Смеется.) А тогда мы и слов-то таких не знали.

Позже Женя подарил мне на свои первые деньги французские духи. Он вручил мне их, когда я уже беременная приехала к нему в Ленинград, на съемки. Я на флакон зачарованно смотрела, нюхала, душилась. Спросила: «Откуда ты это взял?!» Он сказал: «Купил у румын в буфете».

— Вспомнила вашу знаменитую сцену в комиссионке из «Берегись автомобиля» — она близка к действительности?

— Да нет, наверное. Меня тогда, что называется, выдернули на съемку Олег Ефремов, Андрей Миронов и Эльдар Александрович Рязанов. В чем была, в том и снялась. И даже помню, одной вещи лишилась. Мне знакомый итальянец подарил такие красивые очки от солнца, и они пропали. Хотя в то время через знакомых мы действительно как-то умудрялись одеваться в комиссионках.

— Имена, всплывающие сейчас в разговоре и с которыми вы связаны жизнью, уже принадлежат истории. Но у каждого есть люди особые, принесенные судьбой. Кто они?

— Их очень много и мало одновременно. Все те, о ком мы уже говорили, это Богом данные мне люди. Многие годы я дружила с Георгием Александровичем Товстоноговым и его семьей, людьми тоже не просто знакомыми или близкими, а принесенными судьбой. К ним принадлежит и Анджей Вайда, с которым мы дружим больше 30 лет. К этому ряду можно отнести родных, моих артистов и учителей.

— Вы в школе хорошо учились?

— Наоборот, очень плохо. Я ненавидела школу, меня раздражали ее представления о том, что можно и что нельзя. Завуч орала, если видела у кого-то из девочек намазанные белым лаком ногти. Я-то была трусихой, боявшейся маму, и ничего такого не делала, но все равно обстановка подавляла мои истинные желания. Поэтому я с удовольствием бросила школу. Дело же не только в маникюре, а во всем: как ты ходишь, как смотришь, что пишешь в сочинении.

— Своей независимостью вы на сына похожи. Вам Денис не предлагал сниматься?

— Только один раз. Он тогда свои клипы для «Русского проекта» снимал и сказал как-то: «Мама, у тебя завтра съемка. Завтра ты снимаешься с Ефремовым, Табаковым и Кикабидзе». Ему нужна была именно такая компания. Но мне об этом сообщил в последнюю очередь. Я чуть не обомлела, могла немой остаться А что касается большой роли, то, наверное, до этого я никогда не доживу.

— «Никогда» с вашей стороны или с его?

— С его, конечно. Ему, наверное, со мной было бы трудно. Когда он снимал отца в какой-то сказке на Одесской киностудии, то не знал, как к нему обратиться. «Папа» — глупо, «Евгений Александрович» — тоже вроде как-то нелепо. Он думал, думал и сказал ему: «Будьте добры, станьте сюда». Один раз только и успел его снять. Но папаша очень этим гордился.

— У вас дома чьи фотографии в «красном углу» висят?

— Около меня, там, где я сплю, самые близкие: мама, папа, Денис, невестка, моя няня Татьяна, она из родильного дома меня принесла. Так вышло, что заменила мне всех. Умерла она уже немолодой, долго, к счастью, прожила. И всю жизнь была со мной, всегда! Я ушла из дома, когда мы поженились с Женей. Мы сменили восемь коммунальных комнат, пока дождались первой однокомнатной квартиры с маленьким совмещенным санузлом. Но мы в этой однокомнатной квартире просто царствовали вчетвером: Женя, я, Денис и Таня. Няня стала мне самым дорогим человеком, потом и Дениса растила.

— Вы, говорят, живете в пригороде?

— В городе мне по состоянию здоровья жить противопоказано. Поэтому хорошо, что есть казенная дача. Правда, сейчас каждые три месяца дают понять нежелательность моего присутствия там. Видимо, скоро придется играть четвертый акт «Вишневого сада». Впрочем, сада нет, просто старые деревья и постройка. Я живу здесь с 1995 года, но сейчас времена поменялись…

— Галина Борисовна, после вашего недавнего появления на телевидении многие отметили, что вы отлично выглядите. Новая хитрая диета?

— Я ем, когда хочу, вопрос только в том — что. Уже несколько лет придерживаюсь системы питания по Волкову, она лучше для здоровья.

— Часто слышите комплименты?

— В прошлое 31 декабря ближе к вечеру зашла в магазин на Мясницкой купить чай и кофе. А там народ. Ну, уходить уже было не с руки, встала в конец очереди. Стою, голову опустила, чтоб не очень обращать на себя внимание, не в том виде была. И вдруг женщина, которая стояла у прилавка первой, кричит: «Галина Борисовна, проходите, вы же тут стояли!» Я стала мотать головой: «Нет, нет!» «Но вы же тут стояли!» — настаивала она, решив меня таким образом выручить. Вскоре вся очередь повернулась ко мне и начала меня уговаривать. Я, естественно, ничьим великодушием не воспользовалась, но очень приятно видеть к себе такое уважительное и сердечное отношение. Это дает основание надеяться, что ты оставил добрый след.