Юрий РОЗУМ: лидерство в искусстве – вещь сомнительная


Беседу вела Ирина Евгеньева

Творчество народного артиста России, лауреата международных конкурсов Юрия Розума хорошо известно любителям классической музыки многих стран мира. «Пианистом, который сегодня наиболее ярко представляет все лучшие достижения русской фортепианной школы», – так назвал недавно музыканта авторитетный немецкий журнал «ПИАНОньюз».

– Юрий, как становятся пианистом?

– Знаете, самыми разными путями. Мой бы мог быть самым естественным, потому что мои родители – музыканты. Отец – народный артист, певец, голос которого был известен каждому человеку в Советском Союзе. Песни в его исполнении – «Будет людям счастье», «Родина» – звучали на каждом параде. Он стал первым исполнителем патриотической песни в стране, в основном, конечно, благодаря яркости голоса. Хотя по природе своей он классический певец – баритон. А мама была главным хормейстером хора русской песни, педагогом, профессором Государственного музыкального училища им. Гнесиных. Так что было бы вполне естественно, если бы их сын занимался музыкой. Но такого не случилось.

– Почему?

– Я не мог петь правильно. Долгое время вообще думали, что у меня нет слуха. На самом деле все обстояло несколько иначе: у меня нет координации голоса и слуха. Голос, ну как бы это сказать, не слушается… Но петь я очень любил! Мы жили все вместе – мама, папа, бабушка, дедушка и я – в одной маленькой комнате, и я всех заставлял петь мне на ночь хором. И сам тоже пел – на две ноты и на один мотив.

– Как же у вас обнаружился слух?

– У мамы был концертмейстер, которая однажды, играя со мной в какие-то игры в ожидании мамы, обнаружила, что я, не зная практически ни одной ноты, могу повторить за ней все аккорды, которые она мне показывала. Она решила, что у меня абсолютный слух, и сказала об этом маме. На что мама лишь рассмеялась поначалу: «Я-то тебя держала за хорошего музыканта. А ты, оказывается, в музыке ничего не понимаешь!» Но та ее убедила: меня отправили в другую комнату и сыграли септаккорд, а я пришел и повторил. Так меня отдали учиться музыке.

– Вы помните свою первую учительницу?

– Конечно, помню. Но это не очень теплые воспоминания. Она была высококлассным профессионалом, но слишком жесткая и холодная. И как я сейчас понимаю, она требовала от меня совершенно правильные вещи, но настолько не умела заинтересовать и объяснить, почему именно так надо играть, а не иначе, что я совершенно перестал этим интересоваться. Меня просто никто не мог заставить заниматься. Я бы, наверное, бросил музыкальную школу, если бы меня не познакомили с замечательным педагогом – Анной Даниловной Артоболевской. Это выдающийся детский педагог. До сих пор по ее книгам и по ее методе занимаются дети по всему миру. На ее системе выросли даже не сотни, а тысячи музыкантов. Я когда ее увидел, то сразу полюбил. Это был очень одаренный, очень светлый человек. Она умела заинтересовать, воодушевить. И при этом была человеком высочайшей культуры. Я поступил в Центральную музыкальную школу и по-настоящему увлекся музыкой.

– Это уже было серьезное увлечение?

– Отчасти да, отчасти нет. Природная лень брала свое, и сидеть за инструментом меня никто не мог заставить по-настоящему. Уже где-то, наверное, в девятом классе я понял, что недостаточно иметь какие-то оригинальные и интересные музыкальные исполнительские идеи внутри себя, нужно еще и уметь их воплощать.

– То есть вы поняли, что вам не хватает банальной техники?

– Да, именно. Нужно уметь воплощать их не на уровне дилетанта, который каких-то нот вообще не играет или играет плохо, неровно, а на таком уровне, чтобы это доходило до слушателя именно в том виде, в каком ты хочешь, как ты себе это представляешь. А это тяжелый, каторжный труд. Необходима постоянная каждодневная работа. И тогда я засел за рояль, и вот это уже были серьезные занятия.

– Как же пришло это понимание?

– Да постепенно. Я чувствовал, что во мне столько уже всего накопилось… На меня производит такое грандиозное впечатление музыка – в чьем-то исполнении – и фортепианная, и вокальная. Я слушал замечательные голоса тех знаменитейших певцов, которые приходили к нам в дом к моим родителям, и в какой-то момент понял, что я-то делаю совсем не то. Чувства меня переполняют, а выразить их не могу: пальцы не слушаются! Я прекратил все свои дворовые похождения и три года посвятил исключительно занятиям. Я перешел в класс Ильи Малинина, консерваторского педагога, и начиная с девятого класса засел за инструмент, потому что надо было всерьез готовиться к поступлению в консерваторию. И за три года азы фортепианного профессионализма я освоил, ну или как минимум создал себе базу.

– Что было главным в этот период?

– Главным было то, что я научился заниматься. До этого я не умел серьезно сидеть за роялем, ставить перед собой какие-то цели и достигать их. Потому что просто выучить произведение – мало. Нужно еще добиться, чтобы оно звучало именно так, как ты его слышишь, а это очень трудно. Мне до сих пор приходится себя контролировать – путем записей, путем их неоднократного прослушивания. Дело в том, что исполняя произведение, ты слышишь его каким-то внутренним слухом, а вовне проецируется немного другое: не те акценты, не так сфокусировано, в некоторых местах не тот темп, иной ритмический рисунок. Поэтому для любого исполнителя очень важно научиться слышать себя со стороны.

– А завершение обучения?

– Это уже было в консерватории, у совершенно замечательного педагога Льва Николаевича Наумова. Это уже была работа над артистизмом. Когда у тебя все профессионально сделано, все сбалансировано, все акценты по местам расставлены, рисунок соблюден, теперь нужно сделать так, чтобы это все дошло до слушателя и тронуло его, чтобы был контакт со зрителем. И если исполнение будет чуть выше градусом, чем для самого себя, можно рассчитывать на резонанс в душе слушателя, на то, что тебе удастся создать мост между своим сердцем и сердцами сидящих в зале. Вот тогда и происходит искусство. Тогда ты можешь считать, что стал пианистом. А все, что было до этого, – это только путь.

– А ваш путь, каким он был? Это какое-то поступательное движение? Или случались резкие повороты, взлеты, падения?

– Это всегда движение, всегда развитие. Но иногда результат развития оказывается совсем не таким, как ты предполагал. Он может быть менее успешным, чем предыдущий результат твоей работы, хотя труда вложено никак не меньше. К этому просто нужно быть готовым. У меня было несколько таких взлетов и падений.

– Были какие-то особенно заметные, особенно сильно на вас повлиявшие?

– Тот трехлетий период каждодневного труда, о котором я говорил, позволил мне блестяще поступить в консерваторию – с большим отрывом от всех моих конкурентов. Благодаря чему меня послали на Фестиваль музыкальных академий в Загреб, где я получил звание лауреата, был приглашен на записи с оркестром. Но тогда же я увлекся йогой и восточной философией и очень быстро в этом направлении продвигался. Уже с 17 лет я очень много читал книг на эту тему. Их было трудно достать, многое приходилось переписывать или прочитывать за одну ночь. Я даже посещал группу, где мы получали уже некие практические навыки, и довольно преуспел, надо сказать. Мой учитель посоветовал идти мне дальше, то есть отказаться от крепких напитков – чая, кофе, алкоголя, ограничивать себя в пище и не встречаться с девушками. И я настолько был этим увлечен, что такая аскеза показалась мне очень привлекательной. Я очень надеялся, что это даст мне новое эмоциональное состояние, которое я потом смогу выразить в музыке.

– Что вы искали?

– Новые, необычные музыкальные качества. И поэтому я себя всего лишил.

– У вас получилось?

– Нет. Я получил как раз диаметрально противоположный результат. Цель йоги – достигнуть полного спокойствия, незыблемости сознания, чтобы оно могло отражать абсолютный космос. И я себя к этому вел планомерно и за два года значительно продвинулся в этом направлении. Но это совершенно убило мою музыку. Я перестал быть самим собой.

– Почему?

– Потому что, вместо того чтобы приобрести новые эмоции, я растерял старые. А наша, европейская, особенно романтики, которых я люблю больше всего и которые мне наиболее близки, представляет собой прежде всего эмоциональную жизнь. Там страсти, там усталость, там надежды и разочарования, там крушения и подъемы. Там свой, совершенно особый путь, противоречащий йоговскому пути. Потому что йога – это в первую очередь бесстрастность. Вероятно, какие-то произведения и можно вот так, бесстрастно, играть, но это был совершенно не мой путь. Я стал играть очень уныло, очень примитивно, очень интеллектуально. Можно ли подобное назвать ростом? А ведь я много усилий приложил, чтобы добиться этого.

– Как вы справились с проблемой? Кто вам помог?

– Мой педагог. Он мне сказал: «Что-то с тобой не то творится. Тебе надо подумать. То, чем ты брал, все ушло. Ушла эмоциональность, искренность». Это все происходило на фоне невероятного срыва, связанного с международным конкурсом. Обычно не получается, чтобы с первой же попытки тебя отобрали на международный конкурс, – а у меня вышло. И я пребывал в приятном заблуждении, что так все на самом деле и должно быть. Я прошел отбор на один из самых престижных конкурсов – Конкурс королевы Елизаветы. Он считался одним из самых, что называется, результативных: первые три места сразу же давали хороший старт – это были гарантированные контракты. И вот я с первой попытки на него прошел и готовился к нему полгода. Но я же был лидером! Это сейчас я отношусь к подобным рассуждениям этому скептически, потому что лидерство в искусстве – вещь сомнительная…

– Почему?

– Потому, наверное, что лидеров в искусстве не бывает. Это в спорте, кто быстрее пробежал или тяжелее поднял, тот и лидер. А что такое в музыке лучший? Здесь ведь все очень относительно, потому что нет абсолютных критериев. Но я себя так ощущал – по уважению, по отношениям, которые складывались у меня с моими сокурсниками. Мне казалось, что все – мои друзья и все ко мне очень хорошо относятся. Но на самом деле это было далеко не так. А я со всеми вел себя очень открыто. Жил такой вольной пташкой. Мог прийти на лекции с Солженицыным – а это были 70-е годы. Мог открыто сказать, что вечером собираюсь пойти в церковь на ночную службу, а в выходные – в лавру в Загорск. Не скрывал, что слушаю иногда радио «Свобода». Ну и так далее. И вообще я считал, что это в порядке вещей в нашей профессии.

– А родители вас не предостерегали?

– Предостерегали, но я их не слушал. Они говорили: если ты хочешь этим заниматься, то не надо так уж афишировать. Но… Это было как с йогой. Я все равно делал по-своему. И никакие скандалы, никакие слезы и мольбы не помогали.

– И чем все закончилось?

– Тем, чем и должно было закончиться. Получилось так, что кто-то из моих сокурсников написал на меня анонимку. И накануне вылета оказалось, что мой паспорт не готов. Я совершенно не расстроился, потому что опять же искренне полагал, что это просто досадная случайность. Но когда я вернулся домой, то родители уже были в трауре. Они-то понимали, что в таких делах случайностей не бывает. Им уже и педагог мой позвонил. И было ясно, что это навсегда.

– Вы стали невыездным?

– Да, я стал невыездным. Причем совсем. Но я поначалу даже не расстраивался особенно, потому что не понимал, чем это чревато. Родителям приходилось, конечно, намного тяжелее: они как раз понимали все. Они возлагали столько надежд на меня, так были счастливы моим успехам! И такое крушение… Но я всего этого не знал и продолжал заниматься.

– А что было дальше?

– А дальше была армия. Несмотря на то что я был круглый отличник, я никогда не имел ленинской стипендии, хотя она была заслужена, и не получил рекомендации в аспирантуру после консерватории. Поэтому мне пришлось пойти в армию. Право на поступление в аспирантуру давалось лауреатам, а у меня это звание было просто украдено. Потому что те, кто поехал на конкурс, на который меня не пустили, заняли три первых места, а я считался в той группе лидером. Да и неважно это… Не тот конкурс, так какой-нибудь другой я непременно выиграл бы: у меня был вполне достаточный уровень для того, чтобы получить лауреатское звание и поступить в аспирантуру. Но вместо аспирантуры мне пришлось пойти в армию.

– Неужели ничего нельзя было сделать?

– Перед КГБ мои родители были бессильны. Однако отец все равно сумел мне помочь. Он много пел с военными оркестрами, поэтому меня взяли в один из них. Я жил в Москве, а в армию ходил как на работу. Я не жил в казарме, но и к роялю практически не прикасался. Оркестр-то был духовой.

– А на чем вы играли?

– На телефоне. Я все время подменял кого-то, потому что в армии постоянно кто-то должен был дежурить. И чтобы не сажать на телефон кого-то ценного, кто играет – музыканта-духовика или барабанщика, сажали меня, поскольку я все равно ничего не умел делать. Плюс я драил полы, туалеты, крыши…

– Что вам дала армия?

– Прежде всего это была школа выносливости. Я ведь жил до этого в достаточно комфортных условиях и был в общем-то изнеженным человеком, не смотря на все мои увлечения йогой и надуманный аскетизм. А тут оказался вынужден приноравливаться к армейскому коллективу, который не всегда был самым удобным и комфортным. К тому же дома я стал жить совсем не сразу. Поначалу, первые несколько месяцев, мне пришлось, как и всем, ночевать в казарме, и для меня это был, конечно, сущий ад. А уж первые несколько дней на сборном пункте – это вообще просто как в тюрьме. Ну представьте себе: рафинированный московский мальчик, читающий Солженицына и посещающий всенощные, – и парни из Афгана! Те три дня были сравнимы с годами лишений. Они полностью перевернули мое представление о мире. Но с другой стороны, именно благодаря армии я поступил потом в аспирантуру и стал ездить на международные конкурсы.

– Каким образом?

– Сразу после армии я сыграл на отборе на Мадрид и, на удивление себе, прошел. Оказалось, что мои армейские характеристики были рассмотрены, – а они были блестящими, потому что меня там все очень любили, – и принято решение послать меня на конкурс. Видимо, сочли что армия меня перевоспитала. В общем, как бы то ни было, но грехи свои я отслужил. Впрочем, почти перед самой поездкой меня вызвали в ЦК, потом папу вызывали в Министерство культуры… Папа переживал очень. Он считал, что я разговариваю с ними слишком вызывающе, слишком демонстрирую чувство собственного достоинства. Он не мог так. Он всю жизнь ездил, и для него заместитель министра культуры был большой человек. А мне было уже все равно: я уже привык к тому, что меня никуда не пускают. И мне показалось странным, что я, русский музыкант, не могу читать то, что хочу, не могу слушать церковную музыку, хотя она является частью русской культуры, и вообще должен довольствоваться только одним взглядом на мир, тем, который предлагает власть. Папа очень волновался, он боялся, что меня снова задвинут. Но меня все-таки выпустили. И были очень удивлены, когда я вернулся.

– Вы выиграли конкурс в Мадриде?

– Нет конечно. После полутора лет перерыва сложно было блистать на конкурсе. Но через полгода, будучи уже в форме, я снова поехал на конкурс, теперь уже в Барселону, и занял там единогласно первое место, получил золотую медаль за исполнение испанской музыки. Потом было еще несколько конкурсов, которые я тоже выиграл.

– Это был новый взлет?

– Это могло бы быть новым взлетом, ведь конкурсы интересны не сами по себе, а тем, что открывают путь к концертной деятельности. Они давали контракты, но КГБ их упорно зарезал. Как я потом уже узнал, все менеджеры получали одни и те же ответы: Розум занят, болен или уехал. И менеджеры перестали обращать на меня внимание, поскольку артист, который все время занят или все время болеет, никому не интересен. К тому же все понимали, что на самом деле означает «занят» и «болен», в том числе и через полгода, и через год. Так что все надежды, которые я связывал с конкурсами, как-то умерли сами собой. Это был, пожалуй, самый кризисный момент в моей жизни, потому что постепенно стало понятно: надеяться больше не на что.

– Почему?

– Потому что когда меня не пускали на конкурсы, я надеялся, что рано или поздно эта стена рухнет, я стану ездить и тогда все и начнется. И вот это случилось: я стал ездить на конкурсы и даже выигрывать их. Но все равно ничего не произошло. Было совершенно очевидно, что о концертной карьере можно уже больше не мечтать. У меня была тяжелейшая депрессия, я практически прекратил заниматься. У меня были какие-то гастрольные планы – по Казахстану и Западной Сибири, ну и раз в год выезд в какую-нибудь социалистическую страну. Но все это на таком низком уровне: будучи солистом областной филармонии, ты получаешь даже не залы, а в лучшем случае музыкальные школы и музыкальные училища. И никакого роста, никаких перспектив.

– И когда же все изменилось?

– С приходом к власти Михаила Сергеевича Горбачева. Когда открылись границы, появилась возможность самостоятельно подписывать контракты. И постепенно, очень и очень медленно, но началась-таки зарубежная концертная деятельность. Правда, первое время подписывать было нечего, поскольку обо мне уже все забыли. И я оказался вынужден опять, уже в третий раз в своей жизни, начать все с нуля. Первая волна – это успех в консерватории, срезанный йогой и невыездами. Вторая волна – победы на конкурсах, которые ничем не закончились, потому что ни один контракт подписать мне просто не дали. И вот третья волна – самая медленная, ведь она была с нуля и в том возрасте, когда уже тебя не очень-то и ждут все эти агентства, менеджеры…

– А сколько вам было лет?

– Да уже за 30… Понимаете, когда выигрываешь конкурс, то ты на виду. А если начинаешь с маленького концерта в каком-то малюсеньком зальчике под Штутгартом, как я, то это совсем с нуля. Это уже совсем другой старт.

Я жил в Москве и периодически приезжал в Германию. Сначала это был один концерт, потом два, затем я сыграл четыре концерта. Потом уже меня услышал дирижер, и я сыграл первый концерт с оркестром. Но все это было чрезвычайно медленно, на это ушли годы. Затем меня начали приглашать в другие страны, в частности в Австралию. Постепенно эти концерты стали ежегодными. И вот уже в прошлом году я сыграл 120 концертов с разными оркестрами и с разными программами. Америка, Германия, Австралия…

– А Родина?

– А Родина здесь.

– Не забыла?

– А она меня никогда и не знала. Меня ведь остановили еще до того, как я приобрел известность. А потом, так получилось, что нет пророка в своем Отечестве. Надо было либо играть на Конкурсе им. Чайковского, в котором я не мог участвовать, потому что для этого нужно быть лауреатом, либо приобрести известность за границей, как это и произошло со мной. Для чего мне пришлось многие годы прожить в Германии, хотя я всегда считал себя исключительно российским гражданином. Мне даже предлагали в свое время поменять российский паспорт на германский. Но это невозможно. Для меня самым страшным оскорблением было, когда однажды на гастролях в Ярославле на афише написали: «Юрий Розум, Германия».

– Почему так? Почему в Германии нужна русская фортепианная музыка, а в России нет?

– Сейчас уже тоже нужна. Да и всегда была нужна. Просто в России, как это ни печально, все упирается в менеджмент, в организацию. Это писатель может писать в стол. А как пианисту играть? Пианист всегда нуждается в конкретном слушателе, а следовательно, и в элементарной организации концертов. Я обнаружил, гастролируя по России в последнее время, что интерес как раз есть и он растет из года в год. Потому что во время своих гастролей я неизменно собираю полные залы. Ко мне после концертов часто подходят люди и говорят: «Мы совершенно не представляли, что классическая музыка может так переворачивать душу…»

На юбилейном концерте «25 лет на сцене» корреспондент телеканала «Культура» спросил меня: «Откуда такой ажиотаж, характерный больше для концертов поп-звезд? Горбачев, Хакамада, Дибров, Басков, известные деятели культуры…» И я ответил: «Классическая музыка – ключ к сердцам людей, как выдающихся, так и самых простых. И я счастлив, что Бог мне этот ключ вручил».

Фото из архива Юрия Розума

Справка «БОССа»

Юрий Розум, народный артист России.

Окончил Московскую консерваторию по классу Льва Наумова.

С 1991 года – солист Московской государственной академической филармонии.

Лауреат II Международного конкурса им. королевы Софии в Мадриде – третья премия; лауреат XXXI Международного конкурса им. Марии Канальс в Барселоне – первая премия, золотая медаль и специальный приз за лучшее исполнение испанской музыки; лауреат Международного конкурса в Монреале – вторая премия.

Удостоен специальных призов международных фестивалей и конкурсов в Токио, Плевне, Загребе.

Постоянный участник крупнейших фестивалей, таких, как «Колорадо Мьюзик Фестиваль» (США), «Райнгау Музик Фестивал» и «Зайлер» (Германия), Мельбурнский международный фестиваль, а также российских музыкальных праздников искусств: «Русская зима» Московской филармонии, «Рождественские встречи» Российского фонда культуры, «Московские звезды» и летний фестиваль «Музыка во дворцах и усадьбах Москвы».

За большой вклад в развитие музыкальной культуры награжден медалью «За трудовую доблесть» (1986 год).

В июле 2004 года по решению Президиума Российской академии естественных наук стал действительным членом РАЕН (отделение «Гуманитарные науки и творчество»).

В 2004 году имя Юрия Розума было присвоено детской школе исскуств №1 Щелковского района Московской области.

По результатам рейтинга, составленного московской прессой, Юрий Розум входит в число десяти лучших российских исполнителей классической музыки.