В Перемилове всем места хватит

Владимир Любаров, книжный график и главный художник журнала «Химия и жизнь», в 1992 году резко изменил свою жизнь. Он переехал в деревню и занялся живописью. Через несколько лет серии работ Любарова «Деревня Перемилово», «Город Щипок», «Амстердам» и «Еврейское счастье» вошли в каталоги крупнейших международных выставок и принесли художнику всемирную известность. Его дочь Полина известна пока только в московской дизайнерской среде — она работает в издательстве «Рипол-классик».

Владимир Любаров (В.Л.): Как меня воспитывали? Меня, признаюсь, и словами никто особенно не воспитывал. Отец строил заводы и был занят решением исключительно собственных проблем. Мать безумно меня любила и баловала. По сути, в духовном плане я развивался самостоятельно. Читал запоем, хотя у нас в доме практически не было книг, — где-то я их добывал. Сам начал рисовать. И рисовал всегда только то, что меня интересовало. Сейчас, кстати сказать, поступаю так же. Когда мне книги были в чем-то интереснее людей — иллюстрировал книги. Потом, уже в заброшенной деревне Перемилово, неожиданно заново открыл для себя людей и жизнь вокруг. И стал рисовать людей и жизнь.

Чу2дные люди

Полина Любарова (П.Л.): Перемилово в мои 11—12 лет было совершенно диким местом: никаких следов цивилизации, покосившиеся домики и трава выше меня ростом. То впечатление осталось до сих пор. Но такой природы, как там, нет больше нигде.

В.Л.: Вот ты говоришь «дикое место», а я, попав туда первый раз, понял: не уеду. Потому что без этой «дикости» жить уже не смогу.

Для меня самое страшное — застояться. И как я ни любил, допустим, «Химию и жизнь» — удивительный журнал, в котором в пору всеобщего зажима царил дух свободы, — со временем понял, что пора двигаться дальше. Неожиданно для всех я ушел из редакции, лет пять-шесть жил на вольных хлебах. А потом началась перестройка, часть сотрудников «Химии и жизни» организовали издательство «Текст», меня пригласили главным художником. Все наше тогдашнее существование было битвой, и не только с цензурой. Ведь мы стали первым издательским кооперативом. Выпустили Войновича, Аксенова, альманах «Метрополь», первое собрание сочинений братьев Стругацких — я оформлял. Было много других хороших книг из области читательской мечты в советские времена. Но наступил момент, когда мне стало скучно и в «Тексте». Отпала необходимость что-либо изобретать. Пошла ежедневная издательская рутина.

И вот мы с семьей нашли недостроенный дом в глухом углу Владимирской области, в деревне Перемилово. Пока дом строился, жил там один. Прожил день, неделю, и так мне здесь понравилось, что сказал коллегам из «Текста»: «Ребята, обходитесь без меня». Поначалу просто смотрел на природу, копал огород, находя в земле то ржавую подкову, то чугунок, то какие-то старинные щипцы, и достраивал дом. Общался с местными жителями — людьми простыми, естественными, очень неглупыми, но совершенно непохожими на нас, горожан. А потом вдруг засел за живопись, к которой после института ни разу не возвращался.

Вероятно, эти самые люди — странные, самобытные, какие-то коряво-исконные — меня и вдохновили на новый жизненный и творческий этап. Эти люди самостоятельны, самоценны и самодостаточны. И некоторая их дикость, присутствующая в моих картинках, вполне реалистична. К примеру, водку они пьют, пока та не закончится. Если чуть осталось — умри, но допей. У меня есть друг-печник: когда трезвый — просто Леонардо да Винчи печного дела. Я ему говорию: «Утром будет плохо, давай оставим немножко!» «Нет, — отвечает, — ты что, Семеныч, надо допить до конца!»

Но при всем своем пьянстве они понимают про жизнь что-то такое, чего не понимаем мы. Работают на износ — и на износ отдыхают. А потом подолгу сидят, смотрят в небо, куда-то за горизонт. О чем уж при этом думают — Бог весть.

Явление Войновича

П.Л.: Помнишь, как к нам в Перемилово неожиданно приехал Владимир Войнович? Я поначалу даже испугалась: смогу ли соответствовать такому моменту — историческая встреча писателя и художника! Заметалась по дому в поисках книжек Войновича. Вдруг, думаю, он спросит:

«А что, девочка, тебе понравилось в моем последнем произведении?»

В.Л.: Но мы тебя от творческих забот освободили и поставили к плите. Вопросы творчества принялись обсуждать сами, на что ушло много водки. В общем, нам было очень весело.

П.Л.: Ну да, мама в Москве меня спрашивала: о чем говорили великий писатель с великим художником? Они сначала говорили о спирте, отвечаю, потом — о водке, потом — о пиве. И одновременно все это употребляли. А затем пошли пилить дрова.

В.Л.: Но, между прочим, мой портрет, написанный Войновичем в Перемилове, — одна из лучших его работ. Перемилово раскрывает таланты, там какая-то особая энергетика. Без этой деревни и живописца Любарова, наверное, не было бы. А сколько всего там нарисовал Войнович — между пивом, водкой и спиртом! И цветущий терновник, и косогор, и вид из окна, и всех перемиловских кур — у него родилась целая «куриная» серия. Настоящий наивный художник!

П.Л.: Особая энергетика Перемилова — истинная правда. Это место любит художников. Недаром существует предание, что где-то здесь, неподалеку, родился Андрей Рублев. Несколько человек из моей летней компании, все из далеких от искусства семей, вдруг задумались о художественных профессиях. И я начала рисовать в Перемилове. И тоже, как папа, людей. Только у меня все получались тонкими-претонкими, макаронинами, как их называла мама. А папа в те же годы стал рисовать своих толстых людей. О чем, интересно, это говорит?..

Обращенные назад

В.Л.: «Город Щипок» — собирательный образ: это и тихая замоскворецкая улочка, на которой прошло мое детство, и маленькие города Переславль-Залесский, Юрьев-Польской… В таких городках со свежевыкрашенными, современными фасадами Россия движется вперед, обернувшись в прежние века. Люди, их отношения — подлинные, но со всеми признаками прошедшего времени. Там хранится природный юмор, там рождается настоящее народное искусство — безупречное, чистое, пусть и наивное. Я окунулся в этот мир с головой, и пока нет желания выплывать на поверхность.

П.Л.: Меня такая Россия не слишком вдохновляет: ну есть она такая — и хорошо. Мне нравится, когда мобильный телефон принимает, а телевизор можно переключить на любую из программ. В Перемилове у нас, чтобы позвонить, нужно лезть на какую-нибудь горку, и то далеко за деревней, а телевизор показывает один ярославский канал, причем лишь в ясную погоду. Конечно, и во временных неудобствах есть свой адреналин. Между прочим, серию «Амстердам» ты нарисовал, посетив очередную глухомань. Только на сей раз голландскую. Нас тогда мамины друзья-архитекторы пригласили покататься с ними на корабле, настоящем паруснике, перевозившем 100 с лишним лет назад грузы Ост-Индской компании. Мы плавали по Северному морю от одного рыбацкого острова к другому. На каждом острове — свое Перемилово, только на голландский лад. А потом сели на мель и три дня шел торг, за сколько нас оттуда снимут. Я четыре раза перечитала «Робинзона Крузо». Теперь вздрагиваю, когда вижу ее на полке. Словом, скука скучнейшая. А отец с архитектором блаженствовали: на ужасном английском обсуждали достоинства русских и голландских напитков, слушали истошные крики чаек, смотрели вдаль — и были счастливы.

В.Л.: А вот меня всегда поражало то, что ты без компьютера жить не можешь и с малолетства разбираешься в любой технике, знаешь на какую кнопочку нажать, чтобы оно заработало.

П.Л.: Просто вам, гуманитариям, лень во всем этом разбираться.

В.Л.: Ты компьютером управляешь как космическим кораблем. Для меня это — высшая математика.

Сделайте мне красиво

В.Л.: В мое время художники книги сами писали шрифт, вручную его выклеивали. Теперь все может сделать компьютер. Технический уровень дизайна ушел далеко вперед. Насчет же интеллектуального уровня — сомневаюсь…

П.Л.: Именно из-за этих потрясающих технических средств в дизайн хлынуло множество людей без специального образования. Дескать, владею компьютером — и хватит. Самое печальное, они востребованы, более того, зачастую диктуют моду. И потому российский дизайн сегодня по большей части варварский. К тому же во многих случаях не художник определяет стиль, а безграмотный в художественном плане заказчик, требующий, чтобы все было ярко и цветасто.

В.Л.: Ну, знаешь, художником, у которого есть свой стиль, свои принципы, не так-то легко манипулировать. Чем ниже уровень дизайнера, тем легче он отступает, идет на попятную. Когда заказчик заявляет, что здесь нужно красное пятно, здесь — голая женщина, а здесь — окровавленная голова, и дизайнер послушно берет под козырек, результат будет заведомо плачевным. Обидно: ведь книга — не забор, где можно нарисовать все что угодно, а проявление духовной, интеллектуальной жизни человека.

Собственно говоря, мой уход из издательского дела в начале 90-х был обусловлен и тем, что книжный рынок захлестнула эта низкопробная волна. Куда-то подевались редакторы, корректоры — читаешь книгу и видишь сплошные ошибки. Шрифт бывает таким мелким или таким крупным, будто издание не предназначено для чтения. А сколько текстов печатают по яркому фону! Дизайн книги — это определенная культура. Когда ее нет, становится тошно. Непрофессионализм процветает во всем книжном деле.

П.Л: Заказчики говорят: нужно оформлять книжки так, чтобы народу было понятно. В итоге есть два пути: либо соглашаться, либо бороться. Я пытаюсь идти вторым путем. Делать безвкусные, примитивные вещи не хочется, даже если хорошо платят. Стремление к высокому образцу все-таки дает удовлетворение. Перед собой не стыдно. Ну вот хотя бы за книжку Людмилы Улицкой.

Споры

В.Л.: У Люси Улицкой лежали неопубликованные рассказы. Послевоенное детство, нищенское существование и вместе с тем потрясающе чистые отношения: у людей почти ничего нет, но они могут отдать последнее. Это страшная, тяжелая книга, полная в то же время веры в человека. Мои рисунки к книге — Люсина идея. Когда книжка вышла, я ей сказал: благодарите Полину, не меня.

П.Л.: Это ты сейчас так говоришь. А тогда только садились за компьютер — сразу начинали спорить и ссориться.

В.Л.: А мама, слыша все это, в ужасе пыталась нас мирить.

П.Л.: Ты говорил: картинки надо дать в неровных рамочках. Я отрезаю: технически это сделать нельзя. А ты: нет, все равно делай! Оказалось, все-таки можно. Рамочки я сначала рисовала вручную, потом уже совмещала с картинкой. И про шрифт спорили.

В.Л.: Чуть до драки не доходило. Но шрифт и кегль выбрала ты. И обложку — я себе ее иначе представлял. Приятно, что книга имела успех. Ее уже выпустило парижское издательство «Галлимар».

Быть Зусей

В.Л.: В последние годы все чаще возвращаюсь в прошлое. В детстве я жил в коммуналке, в проходной 15-метровой комнате — отец, мать, бабушка и я. Соседи шли через нашу комнату. Моя кровать бы в ней не уместилась. Я спал в корыте.

А во дворе напротив стоял крошечный одноэтажный домик. И в этом домике жили крошечные евреи — дядя Лева и тетя Рахиль, очень религиозные. Пятница, еще светло, а у них почему-то горят свечи. Уже потом узнал из книг, что в канун субботы, за 20 минут до захода солнца, у евреев положено зажигать свечи. И понял, что эти люди пытались втайне вести еврейский образ жизни. Они меня угощали мацой: «Вовочка, вот тебе кусочек». Но не говорили, что это маца.

«Еврейское счастье» родом из каких-то глухих закоулков моей детской памяти. Своих живописных евреев я тоже поселил в деревне Перемилово. И стали они у меня в баньке париться, русскую водочку пить, на российское небо глядеть…

П.Л.: А меня поиск корней пока не слишком занимает. Интересно, конечно: c отцовской стороны — и евреи, и немцы, и караимы; с материнской — казаки и старообрядцы из российской глубинки. Где-то раз в год наши родственники собираются за одним столом — ну прямо как у тебя на картинках. Кстати, наша русская линия обижается, узнавая себя на твоих картинах, да и еврейская подозревает, что ты изобразил именно их. Нельзя покрасивее рисовать — чтобы народу нравилось?

В.Л.: Был такой замечательный хасидский цадик Зуся, у него ученики спросили: ты, мол, уже старый, скоро помрешь, что у тебя Бог спросит? Вы ошибаетесь, ответил Зуся, если думаете, что Всевышний меня спросит, почему я не стал Моисеем? Бог спросит, почему я не стал Зусей?.. Б

Беседe вел Илья Медовой