Рисунок судьбы


Текст | Леонид ЛЕРНЕР

Несколько десятков московских и петербургских живописцев, в основном нонконформистов 60-х годов, называют Галину Данелия «кормящей матерью». Она взяла на себя заботы о выставках и продаже их работ.

На вопрос: «Зачем ей это?» — так просто не ответить. Конечно, у нее — бизнесвумен, владелицы галереи «Пан — Дан» — тут есть свой интерес. Но коммерцией объясняется далеко не все.

Художник Юрий Кононенко, написавший сотни женских портретов (Данелия однажды собрала изумительную выставку этих работ), говорил мне: «Галина из тех женщин, которые не столько берут, сколько отдают — энергию и любовь. И все ей возвращается сторицей».

Галя и Бип

— Я в школьном спектакле играла Золушку. Золушкой и росла. Не падчерицей, но девочкой, остро переживающей судьбу своей семьи. Мама была певицей. Ее отправили в ссылку, после того как моего деда, бывшего офицера царской армии, арестовали. Вернувшись, она начала с нуля.

Я не люблю трагедий. А потому сделала все, чтобы моя история Золушки завершилась хеппи-эндом.

— Хотите сказать, что появился принц?

— У меня сразу был король.

— И как же его звали?

— Марсель Марсо.

Признаюсь, я поверил в эту невероятную дружбу, лишь увидев собственными глазами целый ящик писем знаменитейшего французского мима к Галине. Листы, исписанные летящим почерком, фотографии, символические рисунки.

После школы Галя из родного Минска поехала в Москву поступать на актерское отделение Театрального училища им. Б.В. Щукина. Она училась на втором курсе, когда кинодокументалист Виктор Горохов познакомил ее с Марселем Марсо. У них была назначена деловая встреча в «Пекине». Горохов предложил: «Хочешь увидеть великого мима?» В свою очередь, увидев ее, Марсель Марсо забыл о делах. Пригласил на свой спектакль в Театр сатиры. Сам встретил у входа. Вечер закончился ужином с розами…

В одном из писем, адресованных Галине, подписанном «Твой Бип», нахожу автопортрет: крылатый Марсель, летящий над миром.

— Так он стал рисовать себя после страшной болезни, когда чуть не умер от внезапного прободения язвы, — поясняет Галина. — Это случилось, когда Марсель приезжал к нам на гастроли с сыном Батистом. В тот же день прямо со спектакля в Театре эстрады его увезли в Боткинскую.

Позже, из Парижа, Марсель Марсо написал ей: «Сижу в бассейне. Потерял все силы. Но стараюсь плыть». И он выплыл.

Кентавр

После окончания училища Галину пригласили на работу в Театр им. В.В. Маяковского. Но она там не прижилась. Однажды на репетиции «Мартина Гроу» что-то резко ответила «хозяину» театра Гончарову — и ушла.

В это время один ее знакомый актер поступал во ВГИК на режиссерский. Галина откровенно завидовала, и вдруг он предложил: «Слушай, а почему бы и тебе не попробовать? Ты же все можешь!»

И она поступила — вопреки негласному вгиковскому закону не брать женщин (за редчайшим исключением) на режиссерский факультет. А вскоре Марсель Марсо написал ей, что, по слухам, скульптор Неизвестный собирается в эмиграцию.

Она и опальный скульптор немного знали друг друга, виделись в его мастерской на проспекте Мира.

— Вы помните эту мастерскую?

— Она была огромной. Одновременно создавались десятки работ — камерных и монументальных. Сам Эрнст жил рядом со своими «детьми» (так он называл скульптуры) в крошечном закутке. Из скульптур запомнился «Страдающий Кентавр» — автопортрет мастера и «Крик», созданный перед самым отъездом. Эта вещь могла быть сделана только человеком, который пытался и не мог ни до кого докричаться. Он хотел, чтобы ему разрешили ездить по миру с «детьми». Отказали. Тогда он часть работ уничтожил, часть роздал друзьям. Но я все успела снять.

Старшекурсники-операторы с азартом откликнулись на предложение Галины, хотя снимать человека, решившегося покинуть СССР, было тогда небезопасно. Эрнст уходил по делам, оставляя студентов в мастерской. Идея фильма виделась такой: связь «детей» Неизвестного с событиями внешнего мира. Поэтому снимали всех, кто заходил в мастерскую.

— А кто приходил?

— Господи, кого только не было! Рабочие, печатавшие литографии графических работ Эрнста, Вознесенский, Ахмадулина, Евтушенко… И хотя в фильме речь шла о человеке, с болью оставлявшем свою страну, он получился совсем не грустный. В компании, собиравшейся на съемках, много шутили и смеялись.

Эрнст уехал. Спустя время Галя показала во ВГИКе курсовую работу «Неизвестный». Разразился скандал. Старшекурсников-операторов, снимавших картину, грозили выгнать из института. Галина пришла с повинной, заявив, что это она втянула ребят в авантюру. А раз так, пусть выгоняют ее.

Фильм уничтожили. А Юрковой (девичья фамилия Галины) предложили сделать другую курсовую — пафосный фильм ко Дню Победы. Но она не успела — попала в автокатастрофу и надолго потеряла память.

Когда в 1989 году Галина впервые прилетела в Нью-Йорк, Эрнст Неизвестный (все эти годы писавший ей) встречал ее в аэропорту. Они не могли наговориться.

Человек-север

Галина рассказала мне любопытную историю об Андрее Тарковском. Однажды он ехал в такси со сценарием «Андрея Рублева». Вышел у «Националя». И уже на Пушкинской площади с ужасом обнаружил, что рукописи нет. Единственный экземпляр! Его прошиб холодный пот. В состоянии, близком к безумию, Тарковский вернулся к «Националю» и простоял там пять часов — пока не подъехало то самое такси. Шофер протянул ему забытую в машине рукопись.

— Я познакомилась с Тарковским, когда он только что закончил съемки «Сталкера». Выглядел изможденным, твердил, что ему нужны положительные эмоции. Почти каждый день мы встречались, всякий раз на Бородинском мосту. Андрей тогда задумывал «Ностальгию». Он, конечно, хотел снимать в главной роли своего «единственного» — Толю Солоницына, но тот уже был смертельно болен. Андрей знал об этом и ужасно мучился. А я сказала: «Твой актер — Олег Янковский». Он возразил: «Янковский не бог весть какой актер». А через несколько дней сообщил, что встретился с Олегом и, кажется, будет его снимать.

Наверное, Тарковский получал от Галины необходимый положительный заряд. И наступил день, когда он сказал: «Мне надоела эта платоника. Что, так и останемся братом и сестрой?»

— И что же?

— Остались братом и сестрой.

Через год она вышла замуж за Георгия Данелия.

— Тарковский, в сущности, был человек-лед, человек-север. Его страсти кипели только вокруг кино.

Человек-юг

Они встретились, когда Данелия находился в зените славы: за его плечами были «Я шагаю по Москве», «Путь к причалу», «Тридцать три», «Не горюй!». В то время режиссер обаятельных и грустных фильмов вдруг решил снять трагического толстовского «Хаджи-Мурата». «Садиться не в свои сани» ему запретили, и он глушил горе известным способом. Юная Галя Юркова (которая, конечно, ничего об этом не знала) была очень удивлена, увидев создателя жизнелюбивых комедий в весьма «трудном» состоянии.

После съемок «Осеннего марафона», отнявшего много сил и эмоций, режиссер заболел. Положили в больницу с серьезным диагнозом. И Георгий Данелия… умер. Клиническая смерть.

— Как-то на «Мосфильме» я услышала шепот: «Здравствуй…» Оглянулась и увидела совершенно изможденного человека. «Что, не узнаешь?» — спросил Гия. И тут я с ужасом поняла, что это он.

Люди, хорошо знавшие их обоих, уверяют, что Георгия Данелия спасла энергия Галины. Своей у него уже просто не было.

Через Лондон в Москву

У нее, казалось, было все, что нужно женщине: дом, поставленный на широкую ногу, любимый муж — знаменитый кинорежиссер (да и сама она сняла не один фильм), сын, поездки за рубеж… Но возможность по-настоящему раскрыться появилась только с перестройкой.

— Сын Кирилл на глазах становился хорошим художником. В 17 лет он поступил на постановочный факультет театра-студии МХАТ. На вопрос: «Почему не во ВГИК?» — отвечал: «Мне блат не нужен». На выставке молодых русских художников творческого объединения «Фурманный переулок» в Беверли-Хиллз его работы были замечены. Одну из картин приобрела для своей коллекции королева Великобритании.

Помогая организовывать выставки молодых, Галина вдруг поняла, что это у нее хорошо получается. В начале 90-х появилась ее галерея «Пан — Дан». Искусствоведы считают ее одной из самых любопытных в стране.

Удивительна менеджерская гибкость Галины Данелия. Когда бум русского искусства в США и Европе пошел на спад, она начала работу по возвращению имен и работ российских художников в Отечество, где уже сложились условия для их приема. Ей помогали знаменитые, принятые Западом мастера: Владимир Немухин, Михаил Шемякин, Оскар Рабин, Илья Кабаков и, конечно, Эрнст Неизвестный. Она привезла в Россию грандиозную выставку «Нью-Йорк — Лондон — Москва — транзит», поразившую знатоков глубиной содержания и блестящим распределением ролей: молодые художники рядом с ветеранами «набирали вес»; уставшие звезды обретали второе дыхание.

— Картины галереи «Пан — Дан» дороги. Что вы думаете о психологии ваших покупателей?

— У них есть общая черта: прежде чем войти в «класс потребителя искусства», они должны приобрести решительно все составляющие имиджа богатых людей.

К тому же они смотрят западные фильмы, сериалы, а там в богатых домах висят картины. Является мысль: «Вот он, престижный образ жизни!» А затем к нам является и сам покупатель, поначалу нерешительный и встревоженный — как бы не обманули. И тут в дело вступаем мы: обучаем, объясняем, создаем интригу.

У меня среди посетителей уже есть десяток-другой «новых русских», которые когда-то пришли купить всего одну картину, а в результате превратились в ярых коллекционеров. Все просто: они, быть может, блестящие финансисты, но в области искусства пока еще дети. Я вкладываю в их головы мысль, до нее они якобы додумались сами: им живопись или графика нравится, они живописное искусство понимают. Тут-то и возникает страсть. Важно поддержать прекрасное увлечение, рождающее в людях и новый стиль, и новую эстетику жизни, и уж, конечно, положительно влияющее на детей. Каждого «заболевшего» картинами мы вносим в наш золотой список, принимаем в члены клуба при галерее. Это импонирует людям. Искусство — мир, в который хочется заглянуть. Надо только приподнять завесу. А заглянув…

Кто-то из друзей Галины рассказал мне забавную историю. На одну из своих выставок она пригласила очень богатого человека с репутацией бандита. Тот удивился, ибо никогда не имел дела ни с художниками, ни с картинами. Но все же пришел.

В выставочной суматохе она забыла о госте. И вспомнила, когда он, раздраженный и угрюмый, собрался уходить.

— Куда вы? — остановила его Галина. — И почему без картины? Неужто ничего не выбрали? Смотрите, какой чудесный пейзаж. Всего за две тысячи…

— Да зачем он мне?

— А не пожалели бы этих денег, чтобы сводить меня в «Метрополь»?

— Поехали хоть сейчас.

— Будем считать, что съездили, — весело объявила Галина. — Покупайте картину!

Вроде бы шутка. Но, не желая ударить лицом в грязь перед собравшейся вокруг толпой, «бандит» картину купил. А через неделю уже он удивил Галину. Неожиданно позвонил и сказал: «Картина мне нравится. Только как-то раздражает — висит одна на стене. Надо, пожалуй, еще что-нибудь прикупить».

В другой раз я сам стал свидетелем не менее эффектного эпизода. Директор крупной инвестиционной компании, которого Галина как почетного гостя сама водила по своей выставке шестидесятников, говорил потом друзьям: «Пришел дурак дураком. Галя взяла меня за руку, как ребенка, провела, объяснила — и я все понял! И стало ужасно интересно».

Он демонстрировал купленные картины: «Перцовку горькую» Оскара Рабина, комментируя: «Это же целая эпоха!» — и офорт «Витязь» Дмитрия Плавинского: «Смотри, какая сила прет из этой вещи!»

— Значит ли все это, что в России вновь возрождается некогда знаменитая связка художник — коммерсант?

— Похоже, именно так, — отвечает Галина. — Правда, еще очень медленно. Спустя почти столетие снова встретились два мира, пока еще чуждые, но необходимые друг другу. Нынешние меценаты, богатые коллекционеры, только появляются, но уже помогают нам, галеристам и менеджерам российского искусства, тут и там зажигать звезды. Б