Мотор пошел!


Текст | Александр КУЗНЕЦОВ

Кинооператор Александр Кузнецов десять лет снимал первого президента России Бориса Николаевича Ельцина. Он написал воспоминания. Отрывок из них, пока не изданных, мы предлагаем вниманию читателей.

5.04.2000 года.

— Саша, вы где? Мы вас ждем в Горках! — голос Тани дрожал от негодования.

— Дома. Вообще-то у меня выходной, — скромно ответил я.

Раньше дочь Бориса Николаевича видели на мероприятиях по датам и обязательно с участием всей семьи. C легкой руки Березовского Таня поселилась в Кремле. В президентском окружении ее называли по имени-отчеству —Татьяной Борисовной. Она вошла во вкус и разруливала политическую ситуацию в нужном русле, она могла решением отца уволить любого неугодного человека.

Со временем мощь Тани выросла как на дрожжах, и неприметная вначале папиной карьеры младшая дочь теперь могла завалить любого аппаратного зубра. Чиновников обуял страх. Дочку за глаза начали называть уважительно-сокращенно — ТБ. Недовольные ее деятельностью аппаратчики проводили аналогию с ТБ-3, бомбардировщиком времен Великой Отечественной войны, намекая на главный фактор использования этого оружия для разрушительных акций в глубоком тылу противника. Я не менял комфортных привычек и называл дочку, как у нас повелось, уважительно, по имени. Таня напоминала мне комиссара в красном платке, в кожанке и раскидистых галифе.

На ступеньках, где тигр

Через 15 минут я сидел с аппаратурой в служебной «Волге». Звонили все — от пресс-секретаря до секретарей из приемной Путина. Таня быстро оповещала всех о желании Бориса Николаевича сделать заявление, и теперь все знали, что у Ельцина в двенадцать тридцать съемка.

Президентский кортеж летел по встречной полосе, чтобы успеть к назначенной встрече. Первый президент России в отличие от второго не любил опаздывать.

Мы ворвались в распахнутые ворота Горок-9 и подкатили не на стоянку, а вопреки установленным правилам к главному подъезду усадьбы. Там меня уже ждал глава Администрации президента Волошин и начальник протокола Шевченко. Они нервно травили одну сигарету за другой. Зная характер первого президента России, как он, понимаешь, сам не опаздывал и другим не давал, я мог только представить, сколько претензий натыкал им Ельцин за это время. А Волошин и Шевченко знали, что моей вины в этом нет, и быстро поздоровались.

В деревянном холле, полюбившемся мне своим огромным игрушечным тигром, дежурившим на ступеньках (подарок младшему внуку от дедушки), я наткнулся на пенсионного министра Зурабова и поверил в вещие сны. Ельцину привезли пенсионное удостоверение, официально переводя его в категорию пенсионеров. Как потом выяснилось, удостоверение уже вручили. Тут же из огромных дубовых дверей неожиданно выскользнула Таня и ласково поинтересовалась, работает ли камера.

— Работает, конечно.

— Тогда, Саша, заходите. Быстрей, быстрей, а то папа рассердится.

При моем появлении «папа» не то чтобы рассердился. А, как бы это сказать поточнее, застыл на месте с укором в глазах, как изваяние. Смотрел на меня долго, не сводя глаз, пристально. Он не обращал внимания на крутившуюся юлой вокруг него дочь, которая то воротничок поправила заботливо, то незаметную пылинку смахнула с плеча, а все время косила глазом на отца в предчувствии взрыва негодования. После томительного ожидания, в продолжение которого я, можно сказать, целиком проникся ельцинским взором, Борис Николаевич трагично произнес:

— Раньше, Саша, вы ко мне не опаздывали.

В этой безнадежной констатации факта, не мною спровоцированного, явилась такая душераздирающая грусть, что мне стало стыдно; стыдно и жалко. На меня навалилось ощущение шизофренического булгаковского трагизма: «хрясть и пополам». Чувство неотвратимого и неизбежного конца всей этой демократической истории, в конце которой стоял пожилой обиженный человек со своими болезнями и своим чувством величия. Человек, который за десять лет своего правления зарядил меня таким количеством адреналина, что его хватило бы на несколько жизней. Человек, который изменил мой взгляд на все происходившее вокруг, изменил до такой степени, что во мне родился тот фатальный блеск жизненной оценки, после которого уже не существовало в природе плохого, а все, что было подарено мне жизнью, являлось нужным и красивым.

Он стоял сгорбившись, на полусогнутых ногах, в домашнем свитере, который дополнял его одиночество и таранил меня горькой правдой.

— А, теперь вот как вы все поступаете. Да-а. Не ожидал, понимаешь, от вас этого.

И 50 рублей надбавки

Разговор слышали за дверью, и, чтобы как-то сбить негодование, пенсионный министр Зурабов быстро вошел и рассыпался в комплиментах. Он сказал, что тушуется перед Борисом Николаевичем, так как от него разит сногсшибательным электрическим полем, и просит прощения за нерешительность. За ним вошел Волошин, отмеченный Ельциным как Сталич, и тоже сказал приветливую ерунду, приятную пожилому человеку. На этом неудобство и разрешилось.

— Ну, давайте все сначала, теперь уже для людей, — сказал расстроенный Ельцин. — Вот вам ваше удостоверение, то есть мое, — он передал Зурабову свою пенсионную книжку. А вам, — он обратился к Волошину, — моя трудовая.

Волошин бережно взял коробочку, раскрыл ее, набрал в легкие больше воздуху и пожал взмывшую к небу президентскую руку. Мотор пошел!

— Борис Николаевич, хочу вам вручить вашу трудовую книжку с вашей богатой биографией. Сорок пять лет вы отработали, и на всех постах вы были заметны. Страна стала другой, в этом ваша заслуга.

Потом Зурабов сообщил Борису Николаевичу, что он теперь настоящий пенсионер и может получать пенсию одиннадцать тысяч рублей с небольшим плюс пятьдесят рублей надбавки. Пользуясь моментом съемки, Зурабов развернулся на камеру и сообщил стране, что благодаря Ельцину все пенсионеры теперь будут получать деньги вовремя.

Что еще нужно человеку, чтобы встретить старость? Наверное, все подумали об этом, потому как хором заулыбались и зааплодировали. Ельцин перестал обижаться.

— Я на этом пенсионном посту буду служить России, сколько есть сил, — прослезившись, сказал Борис Николаевич. — Спасибо. Все было отдано России, и сейчас эту линию будет продолжать Владимир Владимирович Путин. Уверенно, спокойно, я в этом убежден, как и полгода назад, когда в первый раз назвал его фамилию.

Съемки закончились. На парадной лестнице Таня, Волошин, Зурабов и Шевченко обменялись впечатлениями от прошедшего коротенького мероприятия и расцеловались на прощание. И уж совсем на посошок Таня дала совет Зурабову не застегивать нижнюю пуговицу на пиджаке, а Шевченко попросила объяснить Путину, что букеты цветов на могилы не принято класть. Шевченко поморщился и попросил не давить на больную мозоль. Он едко заметил, что не может смотреть на картинку телевизора, так как видит там сплошное нарушение протокола…