Андрей КОНЧАЛОВСКИЙ: дом моего детства — это я


Беседу вела Валентина Серикова

Андрей Кончаловский в особых представлениях не нуждается, как и его известнейшие фильмы: «Первый учитель», «Дворянское гнездо», «Романс о влюбленных», «Сибириада», «Курочка Ряба»; снятые за границей «Любовники Марии», «Поезд-беглец», «Гомер и Эдди». С Кончаловским работали ярчайшие артисты мира, его сценаристом был Акира Куросава, а продюсером — сам Френсис Коппола.

— Андрей Сергеевич, вы снимаете кино, недавно ставили «Чайку» в Театре им. Моссовета, постановок опер тоже не чуждаетесь. Какой вид искусства кажется вам наиболее интересным?

— На мой взгляд, музыка выше всех искусств, поскольку непонятно, как она организована. Абсолютная магия: зримых образов нет, а люди сидят часами, погрузившись в себя, — состояние, схожее с молитвенным. Музыка — высочайшее из искусств. Казалось бы, чистая физика, просто сотрясение воздуха, вибрации, но вдруг из них слагается нечто, что слушаешь завороженно, и у тебя рождаются самые разные чувства. Как писал Пушкин: «Есть три струны, коими мы, поэты, играем: сострадание, ужас и смех». И музыка вызывает сострадание, страх или улыбку. Никаких других чувств в искусстве нет.

— Наверное, не раз про себя благодарили маму, настоявшую на вашем консерваторском обучении?

— Конечно. После войны мама отдала меня в музыкальную школу. А я тогда музыку терпеть не мог, меня к роялю палкой гнали. Как мама вспоминала: «У нас полено стояло у рояля». Консерваторию я бросил, но научился видеть в музыке не только искусство, но и философию.

Чтобы снимать кино, тоже необходим «абсолютный слух» — хорошая зрительная память и воображение. Они у меня от природы очень развиты. Возможно, по наследству передалось от прадеда и деда — художников Василия Сурикова и Петра Кончаловского. У них зрительная память была профессиональной.

— Вы занимались постановками в лучших оперных театрах мира — Ла Скала, Метрополитен-Опере, Мариинском, парижском «Одеоне». Что значит для вас контакт с дирижером?

— Ну а как без него? Дирижер определяет практически все, это главный человек в опере. Я работал с великими дирижерами, например с Сейджо Озавой. Не могу сказать, что Чунг или Гергиев — великие дирижеры. Они очень большие, выдающиеся музыканты, но великий дирижер отличается от большого отсутствием напряжения. И всегда гарантированно высоким качеством. Сегодня так себе, а завтра блеск — такого у него не бывает. Великий дирижер всегда блеск. Большой дирижер может испытывать вдохновение, быть в ударе, а может и спать за пультом.

В моих оперных постановках дирижеры разные. От их интерпретации зависит качество звучания: завтра придет другой — и все будет иначе. А дизайн спектакля и режиссерская идея останутся те же, поскольку изобразительная часть оперы не подчинена дирижерскому замыслу. Оперные спектакли живут по другим законам, нежели драматические. Это определенное лекало, русло, по которому движется образный ряд. Он не так уж и важен. Если поет большая звезда, можно закрыть глаза и просто слушать. На некоторых звезд вообще желательно не смотреть. Тяжело наблюдать Паваротти, который поет партию молодого лирического героя.

— Снимая кино, вы подолгу жили в Средней Азии. Любите Восток?

— Одни люди могут проникать в чужую культуру, другие нет. Это вопрос способностей. Достоевский о Пушкине писал, что Александр Сергеевич способен быть и античным, и русским поэтом, а кто-то никем не может. Когда ставят современную, например французскую, драматургию, не зная, что у француза в голове, в комнате, на столе и даже под кроватью, тогда смотреть противно, как русские играют французов. Представители разных культур и менталитетов по-разному выражают свои чувства.

— Это точно. Вы только что при мне распекали по мобильному своего помощника — чисто русский способ выразить эти самые чувства.

— Уж и покричать нельзя? В России по-прежнему никто ничего не умеет понимать с первого раза. У нас нельзя не орать. Здесь такой речевой этикет!

— Сталлоне хвастал, когда у вас снимался, что вы с ним понимали друг друга с полуслова, буквально как родственники. Что способствовало такому родству?

— Просто я хороший режиссер. А хороший режиссер чувствует артиста, понимает его слабости. Артист, вообще, довольно незащищенное существо, его нужно любить. Хотя некоторым надо давать по голове, тогда они хорошо играют. Режиссер — это психолог.

Правда, если говорить об Америке, голливудские режиссеры не понимают ни в чем. Только в деньгах. Там никогда не видно, кто снял картину — Кац или Шварц, без разницы. В Голливуде художников нет. Скорцезе и Форман живут в Нью-Йорке, Коппола — в Сан-Франциско. А в Голливуде — хорошие профессионалы, замечательные.

— Андрей Сергеевич, есть ли у кино какая-то особенность, которая вам представляется главной?

— Все великие фильмы сделаны о самых простых вещах. Закон кино: чем меньше — тем больше, чем проще — тем сложнее. Притча велика тем, что создает миф. А мифов не так много на свете, человек живет так же, как и тысячу лет назад: рождается, страдает, любит родителей, потом хочет от них освободиться, уходит на войну, а мама и жена ждут. Любовь, страдания, смерть — вечные понятия.

— А что вас волнует в жизни больше всего?

— Меня сегодня интересуют социологические различия между разными культурами и заблуждения личности в связи с этим. Культуры не равноценны в своем отношении к прогрессу и стремлении улучшить жизнь людей. Одни более открыты для развития, другие противятся восприятию нового. Но я не думаю, что бо2льшая восприимчивость каких-то наций к прогрессу в сравнении с другими является свидетельством их превосходства. Пальма вырастает за два года, а дуб растет два столетия, но пальма от этого не становится «лучше» дуба. Да, скорость развития разных наций неодинакова, но народы не делятся на «лучшие» и «худшие».

— Пользуясь вашим определением, Россия — «дуб».

— Если бы мы увидели в собственной традиции достоинства и недостатки, то не морочили бы себе голову и не смотрели на Запад. Там ничего не понимают про нашу культуру, но считают, что владеют истиной. Увы, не владеют. У меня в «Курочке Рябе» как раз об этом говорится. О христианской культуре, которая не терпит высовывающихся, богатых, преуспевающих: их пытаются уничтожить, потому что существует великое православное понятие «община».

Русскому православию, например, свойственны убежденность в своей единственной правоте, неприятие инакомыслия, отрицание компромисса. Все это качества ортодоксальной мысли. Кстати, на все языки «православие» и переводится как «ортодоксия». Ортодоксальность нашего мышления общеизвестна, она сохранилась в годы безверия и вполне присуща даже самым убежденным атеистам. Вера в Бога не влияет на характер человека, несущего в себе культурный код нации. Отсюда идеализация так называемой принципиальности: бескомпромиссный человек в нашем сознании — герой.

— Что скажете о пресловутой духовности?

— У нас любят говорить: «Вот духовный человек, он о деньгах не думает», будто душа всегда чистая, а деньги всегда грязные. Характер наш такой, что для нас лучше быть бедным и больным или вообще умереть, тогда отнесутся хорошо. А пока живой — будут гноить. На вопрос: «Как дела?» — ответ: «Ничего». Это в том случае, если дела идут хорошо. Во-первых, люди у нас суеверны, а во-вторых, радоваться нельзя, — завидовать начнут. Поэтому богатеют у нас обычно в тишине, но как только беднеют — орут благим матом.

— Вы эти черты нашей ментальности ясно осознали, когда пожили на Западе?

— Я долго жил и в США, и в Англии, и во Франции, но дело не в этом. Я обучающийся человек, до сих пор читаю, думаю и пытаюсь понять, почему так устроена жизнь, — вот и все. Думают многие, но у нас при этом на одного умного тысяча дураков, или людей малообразованных, или всезнаек. Драма в том, что очень часто нас жизнь живет, а не мы жизнью живем. Классическая драма Обломова. Мой брат Никита Сергеевич с таким талантом воспел, высмеял деловитость Штольца, которого с меня списал, потому что я всегда был прагматиком.

— Как в таком случае вы определили бы нашу общую культуру?

— Культура — это не только Пушкин или Толстой. Это еще и грязный туалет, который данная культура признает, терпит, считает нормой. А норма — это то, что на нынешний исторический момент устраивает относительное большинство нации.

— Сейчас есть перемены к лучшему, если развивать тему туалетов.

— Да, в богатых офисах, где убирают. Тогда можно сказать, что и в Средневековье у царей были чистые туалеты. На то они и цари, чтобы за ними убирали. Дома, как правило, тоже туалет чистый, потому что все знают, кто пописал мимо унитаза, — и надерут уши. А когда факт можно скрыть, понятие ответственности претерпевает изменения, присущие негражданскому обществу.

— Андрей Сергеевич, а есть человек, на которого вы бы смотрели снизу вверх?

— Конечно, безусловно. Я не говорю о Рахманинове, Солженицыне, Бергмане. Я и на своего отца смотрю снизу вверх.

— Вы согласны с мнением, что в современном кино продюсер важнее режиссера?

— Кино как искусство кончилось.

— Констатируете смерть?

— Но что ж делать? Я говорю о кино в понимании людей 60-х. Они, смотревшие Феллини, Бергмана, Антониони, теперь сидят дома. В кино бегают подростки, завсегдатаи «Макдоналдса». Мы потеряли рынок, отдали наших зрителей американцам, а они создали другие мозги и теперь их используют. Голливуд с каждым годом ориентируется на все более молодого зрителя, делая элементарные по своему содержанию фильмы. Кино как элитарное зрелище для думающей, читающей публики кончилось, осталось только коммерческое.

— И каково вам такое переживать?

— Глупо бороться с ветряными мельницами. Сегодня большой, полноценной картины не станешь делать — она соберет мало зрителей. Значит, надо снимать недорогую картину с минимальным риском и не претендовать на «Сибириаду», условно говоря. Можно сотрудничать с телевидением: заниматься искусством там дешевле, к тому же работу увидят многие. Надо примириться с тем, что отныне ты делишь свои мысли с небольшим кругом людей, и приспосабливаться к обстоятельствам.

— Судя по вашим культурологическим и документальным телепроектам, у вас получается.

— Документальное кино, мне кажется, сейчас становится важнее художественного. Теперь можно не читать толстый том — достаточно просмотреть передачу об умных вещах, будь то строение Вселенной, биография Вагнера или кочевая жизнь оленеводов. В начале XXI века информационное обилие уже не помогает, а, как это ни странно, лишь мешает знанию о мире. Цивилизация действительно сыграла с человеком злую шутку: когда жизнь держится на проводках, становишься дико зависимым и уязвимым.

Потребление безмерного количества информации не увеличивает эрудиции. Сегодня информативное поле оглушает и оглупляет. Поэтому, думаю, привилегией богатых будет тишина и отсутствие компьютеров. Компьютеры они оставят наемным служащим.

— Проводки проводками, но публика, как и сто лет назад, ждет умного, правдивого писательского или режиссерского слова.

— Нет такого понятия, как правда. Можно снять документальный фильм, который будет абсолютной ложью, и этому достаточно очень талантливых примеров. А художественное кино, где играют актеры, наоборот, окажется правдой. В искусстве правда — не факт, а то, что волнует, заставляет плакать, смеяться, переживать. Правда чувств и правда искусства — разные вещи. Джордж Сорос хорошо сказал: «Правда, конечно, существует, но мы не знаем, что это такое, потому что мы внутри правды живем».

В искусстве часто присутствует желание скрыть правду чувства. Например, когда герой борется со слезами. На зрителя это может воздействовать гораздо сильнее, чем плач. Бывает ведь так при просмотре слезливых картин: на экране все рыдают, а вам зевать хочется.

Случается, зритель не знает, от чего плачет. Это великое достижение в искусстве — вызвать сочувствие, соучастие и соответственно сотворчество. Слезы счастья — самая редкая и дорогая вещь для человека. Горе, как правило, проявляется легче: жизнь так устроена, что мы быстрее понимаем, когда нас обижают, чем когда мы счастливы.

— А верно ли, что вы больше мамин сын?

— Видимо, так, но не могу сказать однозначно, потому что сейчас очень близок с отцом. В свое время у меня были чрезвычайно близкие отношения с мамой.

— У вас есть программная мысль: любите себя, тогда сможете любить других. В чем же выражается любовь к себе?

— Во многих вещах. Недаром сказано: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Человек, не любящий себя, и других терпеть не может.

Каждый по-своему себя любит и понимает. Я считаю, любовь к себе выражается в том, что ты должен заботиться о собственном здоровье. Потому что если о нем не заботиться, не будет энергии и ты никому не сможешь сделать добра. Не хватит сил — духовных, физических, творческих. В определенном смысле любовь к себе может выражаться в высоком качестве жизни. Я имею в виду высокое качество мысли. Не зря ведь Чехов сказал, что в человеке все должно быть прекрасно.

Конструктивные, позитивные мысли тоже любовь к себе. Человек с хорошим настроением, который хочет помочь другим, поддержать их, всегда имеет больше энергии, чем тот, кто пытается окружающих обесточить. Нет ничего ценнее, чем хорошее здоровье. К сожалению, мы даже не понимаем, что день, когда у тебя ничего не болит, уже счастливый. Когда человек лежит под капельницами и с трубками, сразу кончаются все радости жизни. Просто все остальное уже не нужно: ни деньги, ни успех, ни слава — ничего на свете.

— Среди простых и одновременно фундаментальных вещей, о которых говорим, что для вас значит кровное родство?

— Оно тоже связано с культурой. Если взять мусульман, то они никогда не оставят сироту на улице, обязательно родственники возьмут в дом. То же самое у евреев. А вот у русских сколько угодно беспризорных бегает по улицам. Чем это объяснить? Деградацией, распадом христианства.

Если говорить о собственных семейных традициях, то у нас семья старая, даже древняя, и в ней есть определенные обязательства по отношению друг к другу, которые священны. Они важнее всего остального, даже важнее закона. А поскольку они важнее закона, то я могу нарушить его во имя родственников. В этом смысле я коррумпирован. А вообще, я нормальный русский человек: не лишен чувства гражданственности, стараюсь не платить налогов, нарушу любой закон ради друга или родственника. И вы хотите свободы в этой стране!

— Фамильные ценности как-то оглашались или подразумевались сами собой?

— Однажды Луначарского спросили, сколько университетов надо окончить, чтобы стать интеллигентным человеком. Он сказал: «Три. Их должны окончить ваши родители, ваши деды и ваши прадеды».

Это что касается ума, а что касается души… В данный момент я понимаю, что важнее всего на свете для меня не успех, а семья. Есть счастливые люди, которым семья не нужна. Для меня же она оказалась важнее, чем перспектива самого немыслимого успеха.

— Вот вы говорили, что Никита Сергеевич Штольца снимал с оглядкой на вас. У вас не было желания ответить ему?

— А он сам себя вывел в Обломове. У Никиты образ как бы романтика, но он тоже будь здоров Штольц — больше, чем я. Он и бизнесмен лучше, чем я, — только притворяется, что такой романтик. В нем и романтик, конечно, есть, но и штольцевское бывает. Никита Сергеевич больше артист, чем режиссер, а я, наверное, больше учитель или философ, чем режиссер. И я более рациональный человек. Естественно, у нас с Никитой есть соперничество и внутренний напряженный диалог. Но мы не пытаемся друг друга перещеголять.

— Вы, помнится, снялись в эпизоде у Тарковского, в «Ивановом детстве». Не появлялось желания повторить опыт?

— Оно есть, но одно дело мыслить в кадре, а другое — чувствовать. Может быть, желание поиграть во что-то и выльется, посмотрим. Если предложат что-то интересное, может, и сыграл бы какого-нибудь негодяя, «крестного отца».

— Какое из последних событий вашей жизни эмоционально вас потрясло?

— Рождение сына Петра. Особенно когда он заболел — совсем маленький, ему двух недель еще не было. Юля поехала с ним в нашу московскую больницу со всеми прелестями советского быта — ржавой ванной и всем этим хозяйством. Но там врачи хорошие, замечательные специалисты. Просто одно с другим не состыковывается, как все в России.

— Как вы считаете, детей надо наказывать в процессе воспитания?

— Конечно. Когда человек тебя любит, то от него можно принять многое, в том числе и строгость. Даже жестокость можно принять, если знаешь, что тебя любят. Я наблюдал такие примеры.

Мучения возникают, когда не любят. Но, так или иначе, жизнь наказывает любого из нас. Поэтому надо уметь ребенка достаточно строго ограничивать, чтобы ни при каких условиях не терялись потребность в жизни, интерес к ней. Иначе он падает и не поднимается.

— Вас в чем-то ограничивали?

— А как же! Меня война ограничила. В 41—43-м у меня из игрушек была только деревянная сабля, которую выточил сторож. И мама меня наказывала, и били меня. Но от мамы, которая так любит, подзатыльники получать не страшно. Человек должен знать, что за провинность будет наказание.

Мы очень хотим быть цивилизованными и считаем, что физическое наказание есть возвращение к каким-то первобытным приемам. Ерунда! Сегодня в Сингапуре официально применяют физические наказания, и это самый безопасный город в Юго-Восточной Азии.

— Андрей Сергеевич, последний вопрос: удалось ли вам создать дом, где вам по-настоящему хорошо, и насколько он похож на дом вашего детства?

— Он похож на дом моего детства, он впитал лучшее из него, и у меня там много любимых вещей. Но самое большое сходство у дома, думаю, со мной. Когда у человека есть индивидуальность, дом всегда похож на хозяина. А вообще, дом моего детства — это я сам.