Три версии российского завтра


Александр ЯНОВ

Сколько бы ни сетовали российские правозащитники на ограничения свободы слова при Путине, практически любая точка зрения отечественных аналитиков сегодня в принципе доступна всем. Если не через посредство общенациональных телеканалов, то через радио «Эхо Москвы», газеты или же Интернет.

Иначе складывается ситуация с «глубоким» (in depth), как именуют его на Западе, анализом влиятельных зарубежных экспертов, чьи концепции формируют там общественное мнение. Не то чтобы подобные концепции были совсем недоступны в России. Просто, чтобы понять, почему и в каком направлении меняются взгляды этих экспертов, нужно прежде всего знать, кто из них действительно формирует общественное мнение, а кто нет. Полезно также хотя бы приблизительно представлять политический контекст их высказываний. В этом смысле российские СМИ, боюсь, плохие помощники.

Один из ярких примеров — недавняя шумная кампания по поводу ежегодного доклада ЦРУ о состоянии дел в мире. Многие отечественные масс-медиа раскритиковали его за то, что он якобы предсказывает распад России. На самом деле доклад размещен на сайте ЦРУ еще в декабре 2003 года, к тому же эксперты управления отнюдь не относятся к числу властителей дум и влияние их на общество пренебрежимо мало. Но главное, ничего подобного они и не предсказывали (просто не посмели бы взять на себя ответственность за такой прогноз, особенно после недавних скандальных провалов, связанных с действиями коалиционных сил в Ираке).

Доклад ЦРУ начинается с расхожей сегодня в Америке сентенции, которая звучит примерно так: Россия остается непредсказуемой, она может вернуться в число великих держав, а может и вовсе развалиться. Но вместо того чтобы обратить внимание на суть этой сентенции — непредсказуемость России, СМИ истолковали ее как предсказание распада страны. И вознегодовали. Получилась, естественно, буря в стакане воды.

Вот почему мне представляется важным познакомить читателя со взглядами наиболее влиятельных мыслителей дальнего зарубежья. Взглядами, так сказать, с другой стороны не только на текущие проблемы России, но и особенно на ее будущее. Я выбрал «Дом Свободы» — старейшую и уважаемую правозащитную американскую организацию, основанную еще Элеонорой Рузвельт, британский журнал «Экономист» — самый, пожалуй, авторитетный сегодня печатный орган в Европе, а также статью Ричарда Пайпса, недавно опубликованную в журнале Foreign Affairs, и новую книгу Збигнева Бжезинского «Выбор: глобальное доминирование или глобальное лидерство». В представлении просвещенной публике эти авторы не нуждаются: их книги переведены в России, их имена на слуху.

Битва в пути и ее последствия

За последние годы в процессе формирования своих взглядов на Россию западные аналитики, условно говоря, прошли три этапа. С начала 2000 года до 11 сентября 2001-го все они недоумевали по поводу происходящего в России (что и отразилось в ставшей знаменитой фразе «Кто вы, м-р Путин?»). С сентября 2001-го до октября 2003-го они воспринимали Россию как серьезного кандидата в стратегические партнеры Запада. А с октября 2003-го и до настоящего времени их общий главный тезис сводится к тому же, с чего начало свой прошлогодний доклад ЦРУ: Россия непредсказуема.

Связана эта идейная эволюция с тем нерушимым убеждением западного общества, что лишь страны, в которых утвердилась либеральная демократия, никогда между собой не воюют. И потому только они могут быть стратегическими партнерами Запада. Авторитарные же государства непредсказуемы, а значит, ненадежны и потенциально опасны.

То, что происходило в России на протяжении 90-х годов (при всем тогдашнем хаосе и отчаянии), воспринималось западным общественным мнением как своего рода битва в пути, как переходный этап к либеральной демократии. А стало быть, и к стратегическому партнерству. После октября 2003-го западное общество пришло к выводу, что сложившийся в России политический режим выплеснул вместе с водой и младенца, то есть слабые, незрелые, но все-таки многообещающие ростки либеральной демократии.

Под видом действительно насущной стабилизации российской государственности в стране был установлен режим патерналистского авторитаризма (я бы даже назвал его режимом «нелиберальной демократии»). Так или иначе, с этого момента стратегическое партнерство с Россией стало для Запада невозможным.

Три версии будущего

Другое дело, что в рамках некоего общего видения взгляды «глубоких» аналитиков на будущее России расходятся. Причем очень сильно. Пайпс, например, говорит о ее безнадежности. Бжезинский, напротив, видит в сегодняшней ситуации лишь временное отклонение от пути к либеральной демократии.

И уверен поэтому, что в среднесрочной перспективе (а уж в долгосрочной — непременно) лидеры России обязательно поймут: само ее выживание как одной из великих держав Европы властно требует стратегического партнерства с Западом, которое, мы уже знаем, невозможно без либеральной демократии.

«Дом Свободы» тяготеет к версии Пайпса. «Экономист» выступает скорее как агностик. В том смысле, что не уверен ни в плохом, ни в хорошем исходе «российского эксперимента». «Чтобы избежать разочарования и конфуза, лучше всего, — поясняют его эксперты, — забыть об иллюзиях 90-х, понять, что Россия покуда на каком-то собственном пути, и попробовать разобраться, куда этот путь ведет».

Какие же аргументы каждая из сторон приводит в качестве обоснования своей версии будущего нашей страны?

Версия безнадежности

Ричард Пайпс — известный историк, автор учебника «Россия при старом режиме», который многие считают классическим. Основной его тезис таков: «патримониальная ментальность» русских делает страну практически неспособной к кардинальным изменениям. Причин тому, кроме самой «ментальности», немало. Например, слишком позднее возникновение частной собственности (по мнению Пайпса, она появилась у нас лишь в середине XVIII века) и эффективного правосудия (которого страна не знала до 1864 года). Все это «заставило русских предпочитать сильное царское правление».

И потому, считает Пайпс, дело не в Путине, а в том, что авторитаризм нужен самой России. Путин же лишь угадал эту ее нужду.

В подтверждение своей мысли Пайпс приводит полторы дюжины цитат, заимствованных из российских опросов общественного мнения, и впечатление создается действительно зловещее. Путин, заключает он, «популярен именно потому, что восстановил традиционную в России модель правительства: самодержавное государство, где граждане освобождены от ответственности за политику страны, а воображаемые зарубежные враги используются для создания искусственного единства». Собственно, статья Пайпса так и называется — «Бегство от свободы».

Среди всего прочего историк цитирует газету «Известия» от 8 ноября 2003 года, в которой приводятся результаты октябрьского опроса общественного мнения. Тогда на вопрос: «Что вы станете делать в случае, если завтра коммунисты устроят государственный переворот?» — 23% респондентов ответили, что приняли бы в нем участие, 19% согласны сотрудничать с восставшими, 27% пытались бы выжить, 16% эмигрировали бы и лишь 10% выразили готовность активно сопротивляться перевороту. Пугающая картина, не правда ли?

Только об одной маленькой детали забыл упомянуть Пайпс. Два месяца спустя после опроса россияне выбрали в Думу не 42% коммунистов, как вроде бы следовало из приведенных выше данных, а в четыре раза меньше. И поставили таким образом КПРФ на грань жестокого кризиса или даже, как некоторые уверены, развала. Серьезный ученый просто обязан был обратить внимание на этот факт и попытаться объяснить столь вопиющее противоречие. Тем более что, по данным других проводившихся в России исследований общественного мнения, многие респонденты отвечали на аналогичные вопросы в духе прямо противоположном.

Впрочем, подобных несуразностей в материалах и выступлениях Пайпса десятки. Так, в августе 1977 года, выступая на Би-би-си, Пайпс говорил все о той же «патримониальной ментальности» русских, тем самым практически проецируя СССР в вечность. Я задал ему лишь один вопрос: «Как вы объясните, что при таком ультраконсервативном мышлении Россия еще 4 февраля 1610 года, первой среди великих держав Европы провозгласила себя конституционной монархией, опередив, таким образом, все страны с предположительно прогрессивной ”ментальностью”?»

Я имел в виду, конечно, известную в русской историографии конституцию Михаила Салтыкова. О ней Василий Осипович Ключевский, непревзойденный авторитет в отечественной истории, писал, что «это целый основной закон конституционной монархии, устанавливающий как устройство верховной власти, так и основные права подданных».

Такой незатейливый, в сущности студенческий, вопрос стал в нашей дискуссии чуть ли не бомбой. Оказалось, что профессор Пайпс, книга которого входит в списки обязательного чтения во многих университетах мира, не знал, о чем идет речь!

Вообще, в выборе фактов историк на редкость избирателен. То, что годится для подтверждения его тезиса о злосчастной русской «ментальности», используется в работе, то, что ему противоречит, просто исчезает. Причем не только из учебника, но из памяти Пайпса тоже.

Другой пример еще выразительнее. Соотнося появление частной собственности в России с серединой XVIII века, профессор противоречит даже собственному учебнику. А в нем сказано, что осью всех реформ и революций XV—XVI веков была именно попытка государства отнять эту самую якобы еще не существовавшую тогда частную собственность у церкви и боярства. Попытка, которая закончилась в середине XVIII века полным торжеством частной собственности.

Знает ли профессор Пайпс о грандиозном провале коммунистов на декабрьских выборах больше, чем о конституции Михаила Салтыкова, сказать трудно. Проблема в том, что он не какой-нибудь анонимный «церэушный» аналитик, к его мнению прислушиваются. И вот уже в авторитетном среди западных интеллектуалов журнале Atlantic Monthly мы читаем, что Россия всего лишь «Заир с вечной мерзлотой». Да и «Дом Свободы» тоже приходит к выводу, что «в долгосрочной перспективе шансы демократии в России выглядят очень плохо».

Версия агностика

«Экономист» начинает свой обзор с описания фундаментального раскола, вызванного режимом Путина в российском и западном общественном мнении. На одной стороне большинство населения страны («многие находят, что их жизнь при Путине стала легче и спокойнее») и западные инвесторы, которые не могут нахвалиться «растущей стабильностью в экономике, увеличивающимися возможностями потребителей, энергией и воображением предпринимателей».

На другой — российские либералы и западное общественное мнение, усматривающее в Путине «авторитарного лидера, укоротившего свободу слова, подчинившего правительство влиянию бывших сотрудников секретной полиции и военных, превратившего обе палаты парламента в машину, которая лишь штампует его решения, поощряющего возрождение национализма и позволившего Чечне превратиться в трясину бандитизма и убийств». Словом, раскол во мнениях доходит до такой степени, что «поневоле удивляешься, говорят ли все эти люди об одной и той же стране».

Впрочем, удивляет экспертов «Экономиста» в сегодняшней России и другое. Когда в Америке в конце XIX века хозяйничали, подобно олигархам в ельцинской России, «бароны-грабители», правительство справилось с властью капитала просто и эффективно. Оно приняло ряд суровых антитрестовских законов, сломило монополии и через суд заставило “баронов” подчиниться новым законам страны. Причем сделано это было открыто и коснулось в равной степени всех. Так почему же «Путин предпочитает ограничивать власть бизнеса посредством административного произвола? Почему дамоклов меч, висящий над каждой головой, представляется ему более эффективным методом борьбы с “баронами”?» У журнала нет ответа на эти вопросы. И он печально заключает: «Феодализм (в России. — Авт.) работает».

Понятно, что речь здесь идет об аресте Ходорковского в октябре 2003 года, который, собственно, и стал для западного общественного мнения ушатом холодной воды. И вот теперь самое время вернуться к разговору о различиях между авторитаризмом и «нелиберальной демократией». Можно ли обвинять в авторитаризме Путина, если его действительно поддерживает большинство населения страны и главное условие демократии — свободные выборы — соблюдено? Даже известная правозащитница Татьяна Локшина невольно подтвердила это в интервью «Экономисту», объяснив, что Путин по-настоящему популярен, и потому «во многих отношениях мы боремся с… обществом».

В то же время еще отцы-основатели Соединенных Штатов предупреждали, что сами по себе свободные выборы ведут только к «тирании большинства». И покуда в фундамент этого протодемократического общественного устройства не заложен конституционный либерализм, то есть в первую очередь независимость суда, оно остается лишь «нелиберальной демократией», или той же тиранией большинства. Вот почему, как говорит современный политический мыслитель Фарид Закария, свободу символизирует не столько массовый плебисцит, сколько беспристрастный судья.

И вот почему главной реформой, способной трансформировать «нелиберальную демократию» в реальную, в ту, которую, надо полагать, и имел в виду президент Путин в своем недавнем Послании Федеральному собранию, является кардинальная реформа правосудия. Даже Пайпс признает, что введение в России в 1864 году независимого суда преобразило страну. Похоже, именно это, пользуясь ленинской метафорой, и есть то звено, потянув за которое, можно вытянуть всю цепь проблем, породивших фундаментальный раскол мнений о современном политическом режиме в России.

Впрочем, «Экономист» вовсе не уверен, что нынешний режим способен на такой решающий шаг. Поэтому в конечном счете журналу приходится признать, что он не в состоянии определить, куда ведет путь, по которому сегодня идет Россия. Не вносит ясности и стандартная ссылка на то, что тот же путь прошли в свое время Южная Корея, Малайзия и Тайвань. Ни одна из этих стран не была в прошлом сверхдержавой. Ни одну из них не тяготил неизжитый имперский комплекс. И ни в одной из них почти каждый второй гражданин не отвечал при опросе, что желал бы видеть собственную страну «могущественной мировой державой», тогда как лишь 1% хотел бы видеть ее «правовым и демократическим государством».

Вот и пришлось «Экономисту» прибегнуть все к тому же бесплодному аргументу: в России все возможно. Да, говорит он в заключение, «Россия не стала такой, какой 13 лет назад все надеялись, она будет. Но имея в виду, как быстро в ней все меняется, завтра она может быть совершенно иной».

Версия надежды

Теория Збигнева Бжезинского в особых комментариях, пожалуй, не нуждается. Замечу лишь, что, согласно его предсказанию, уже в ближайшее десятилетие Россия окажется в НАТО.

«Неисчерпаемые богатства Сибири, — считает Бжезинский, — представляют лучший залог российского будущего, а без помощи Запада Россия не может быть уверена, что сумеет ее удержать… Достаточно сопоставить демографический упадок России с тем, что происходит в Китае, чтобы не осталось сомнений: сохранить Сибирь самостоятельно она не сможет».

Добавлю, особенно учитывая беспрецедентно агрессивный тон, который в мае 2004-го Китай выбрал для диалога с Тайванем. В официальном заявлении без обиняков говорилось, что «Китай не остановится ни перед чем, чтобы принудить Тайвань остаться частью страны — даже перед угрозой международной изоляции и каких угодно экономических потерь». Премьер Вень Жибао предупредил, что правительство уже готово серьезно обсуждать конкретную дату присоединения Тайваня — будь то добровольно или силой (до сих пор именно отсутствие такой даты рассматривалось как гарантия мира в Тайваньском проливе).

Эти заявления неожиданно проливают свет на старую гипотезу о том, что распад коммунизма в Китае может привести к торжеству агрессивного национализма (как случилось бы в России в случае успеха попытки государственного переворота в октябре 1993-го).

Так или иначе, уверен Бжезинский, страх потерять страну окажется сильнее «страха российских генералов перед натовскими контролерами, копающимися в их военном бюджете, и натовскими экспертами, проверяющими их арсеналы». Сильнее даже имперского негодования сегодняшней элиты по поводу того, что «прием России в НАТО зависит от голосов государств, хозяйкой которых она еще недавно была». Сильнее потому, что только «членство в НАТО может ей помочь сохранить свою территориальную целостность».

Как и когда все это произойдет, Бжезинский не уточняет. Но если он в принципе прав и именно его версия будущего России возобладает в западном общественном мнении, то в первую очередь возникнет вопрос о том, захотят ли страны НАТО стать плечом к плечу с Россией, защищая ее интересы. Иначе говоря, как убедить их, что, вопреки мнению ЦРУ, Пайпса, «Дома Свободы» и «Экономиста», поведение России предсказуемо?

Кратчайшим путем к этому было бы, скорее всего, повторение реформы 1864 года.

А значит, немедленная ликвидация того, что именуется сегодня в Москве «басманным правосудием», и введение суда действительно независимого. Это ведь нужно не только его жертвам, это стало бы также неопровержимым свидетельством реальной трансформации в России «нелиберальной демократии» в либеральную.

Другое дело, что к подобной монументальной реформе следует подготовиться заранее. Иначе может случиться, что, когда и в самом деле появится нужда в немедленной поддержке Запада, к стратегическому партнерству с ним Россия окажется не готова. А дорого яичко, как известно, ко Христову дню.

Автор — профессор Нью-Йоркского университета