Александр ДУГИН, философ: «ПРЕЗИДЕНТУ НУЖНО ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ”ПАЛЕНОЙ СТРАТЕГИИ”»


Беседу вел Александр Полянский

— Укрепление роли России в мире — сложнейшая задача. По результатам ее решения будут оценивать весь период правления Путина. Решение социальных и экономических задач не так важно: получше или похуже люди живут, для потомков не принципиально. А вот ослабление или усиление роли той или иной державы в мире входит в учебники истории.

Учитывая, насколько для россиянина важно самосознание, ощущение державности, укрепление международного статуса — и внутренняя, и внешняя задача. Без стратегического вектора любые блага будут релятивизированы.

— То есть наш человек все воспринимает через призму идеологии?

— Я думаю, что гражданин любой державы с мировыми амбициями мыслит точно так же. Американцы реагируют на внешнеполитический статус США и позиции своей страны в ансамбле других крупнейших держав не менее остро, несмотря на рыночную, материалистическую ориентацию их общества. Или французы, например.

Кстати, Евросоюз — это не только воплощение экономической гомогенизации европейских государств. Ведь создание данного объединения само по себе не означало повышения уровня социальной защиты и благосостояния жителей Европы. Это новая империя. Каждая по отдельности европейская страна уже не может реально влиять на глобальные процессы, а их объединение позволяет это делать. То есть и в европейской интеграции идеалистический фактор сыграл немалую роль. Точно так же дела обстоят в исламском мире.

Так что россияне не исключение. Просто в определенный момент мы перенапряглись, реализуя мировую миссию. И у сограждан было ощущение апатии. Сейчас же острота национального самосознания вернулась. Наше общество во всех своих секторах обрело патриотическое основание, за исключением разве что абсолютного миноритета. Есть даже весьма патриотичные олигархи.

— Особенно Ходорковский после помещения в СИЗО…

— У Ходорковского и до СИЗО были заботы о России, несмотря на то, что в значительной степени он декларировал ярко выраженную атлантическую позицию.

А средний и мелкий бизнес патриотичен в еще большей степени. Так что патриотизм сегодня — не нечто оппозиционное, это вопрос консенсуса и мейнстрима.

Однако есть очень влиятельные круги, которые делают все, чтобы помешать патриотическому выбору. Мотивируя свою позицию опасностью возврата к «холодной войне» и т. п. Более того, стратегии развития страны нет именно потому, что между Путиным и народом имеется такая нигилистически настроенная атлантистская прослойка. Они испытывают неприязнь к «большому народу» — в кошеновской, социологической трактовке данного термина. Отделяют свою судьбу от судьбы россиян. Эта группа досталась Путину от Ельцина.

Итак, консенсус в обществе есть, задача есть, воля Путина есть, доктрины же и стратегии национального развития пока нет. А доктрины такого рода очень важны для всех мировых держав. В США, например, они являются предметом общенационального обсуждения.

— Вы имеете в виду доктрину Монро?

— Доктрину Монро, Manifest Destiny, планетарные политические проекты Рузвельта, доктрины Вильсона, Клинтона, Буша-младшего и окружающих его неоконсерваторов (речь идет о PNAC — Project for New American Century, «Проект за новый американский век») и т. д.

Понимаете, сейчас в России можно действовать стратегически: руки у Путина развязаны, ноги тоже освобождены, он волен двигаться в любом направлении. А никакого действия нет.

Я не берусь судить, может быть, все еще существуют какие-то договоренности; зависимость от определенных кадров до сих пор не позволяет перейти от деклараций к стратегии… Но без стратегии государство развиваться не в состоянии. У военных кампаний есть стратегии и планы, у крупных корпораций — бизнес-планы и бизнес-стратегии. Так же и государства.

Причем необходимо разработать две-три стратегии, чтобы иметь возможность выбрать. Стратегия — это определение целей, а не путей. Следовательно, если дорогу к цели преграждает гора, это не препятствие для реализации стратегии: нужно либо взобраться на гору, либо прорыть тоннель, либо обойти ее. А это уже вопросы тактики, само движение преграда остановить не может. У нас же зачастую поворачивают назад, когда, выйдя на послеобеденный променад, вскоре упираются в какой-нибудь хлипкий забор.

В России стратегические разработки не ведутся совершенно. Приходит во власть силовик — давайте возродим военную мощь, покажем всем кузькину мать! Приходит либерал — не надо резких движений, зачем нам такая большая армия, такие военные расходы. Подобная ситуация была при Ельцине, когда государство просто падало. Путин совершил массу настоящих подвигов и остановил это падение. Сейчас для него наступил переломный момент, он, что называется, балансирует на грани.

До какого-то момента Владимир Путин делал все очень технологично, к тому же ему сопутствовала фантастическая удача. Это и конъюнктура цен на нефть, и масса внешнеполитических провалов США, которые позволили выдвинуться России… У президента есть воля, патриотическая позиция (в ее наличии нет оснований сомневаться), и ему очень везет. Но этих трех факторов сейчас совершенно недостаточно.

Технология не заменяет содержания, везение уже не может быть решающим фактором успеха. Президент стоит перед самой главной задачей. Теперь надо удваивать ВВП на практике, а не требовать его удвоения от упиравшегося Касьянова и олигархов. Надо реально уменьшать число бедных в два раза, а не требовать этого от либерального правительства (а для либералов бедность — проблема самих бедных). Кстати, установка президента по поводу искоренения бедности — настоящая революция в идеологии, потому что она подчеркнуто социальна и прямо противоположна либеральным принципам.

— Либеральный подход возводит в абсолют эффективности?

— Да. Курс президента на борьбу с бедностью — огромная идеологическая победа: преодолена (пусть пока теоретически и декларативно) монополия либералов на экономическую мысль. Она потеснена назначением Фрадкова, многими другими символическими жестами президента. Пусть пока это слова. Но слова — тоже очень много, это полдела, а может, и больше. Это первый и ключевой пункт борьбы с процессом дальнейшего ослабления и распада государства, а именно такая борьба — резюме политики Путина.

Но сегодня декларации должны наполняться содержанием. Стратегии должны ликвидировать промежуток между волей и конечным результатом. Их выработка требует интеллектуального сосредоточения. А у нас в стране лет 40 никто ответственно не думал, произошла атрофия ответственного мышления. «Да» или «нет» в советской системе были пустым звуком. Есть такое понятие — reality check. Это английское словосочетание, означающее проверку стратегий на практике, когда сначала выбирается концепция, а затем тщательно отслеживается, как идет ее реализация. Так вот, в советское время никакого reality check не было и в помине. Одни доказывали, что коммунизм проиграл, другие — что выиграл, и это ничего не значило, никто за свои слова не отвечал. Существовала ультрабезответственность.

У нас к концу 80-х годов можно было поставить нулевой IQ всему государству. Я беседовал со многими руководителями позднесоветской эпохи. Эти некогда могущественные персонажи, управлявшие половиной мира, — дедушки с мышлением маленьких детей, с мультипликационным сознанием — из мультфильмов про Незнайку. Это не старческий маразм — они были такими и 20—30 лет назад.

— Зачем им было мыслить глобально, они занимались преимущественно взаимным подсиживанием…

— Вот именно, это единственное, что они умели. Но подсиживание не требует навыков стратегического мышления, а использует некие адаптивные психологические механизмы.

Либеральные реформы тоже не породили эффективных интеллектуальных групп: ответственность и reality check были, но у западных фондов, под диктовку которых проводились реформы.

Однако без собственных мозгов ни одна страна жить не может. Ирония судьбы состоит в том, что в либеральной интеллектуальной группе мыслительные навыки развиты как ни в какой другой. Она, по большому счету, антипатриотическая, но мыслящая часть нашего общества и играет в судьбе страны огромную роль.

На патриотическом же фланге политического спектра либеральный интеллектуализм, увы, ничем не компенсирован. Часть патриотических групп — КПРФ и ей подобные — представляют собой некую консервацию позднесоветского периода. Эдакие партии фантомных болей: руки давно нет, а она все ноет. Их лидеры, имеющие советское, статичное, доброе мультипликационное сознание, продолжают говорить о вещах, которых уже нет. Как в советское время раньше они ничего вокруг себя не замечали, так и сейчас.

Патриотическая оппозиция, которая стала складываться с конца

80-х годов, испытала наркотическую зависимость от вдруг открывшихся запретных прежде мифов, таких, как церковь, монархия, национализм. Мифы — хорошая вещь, с них начинается стратегия. Но поклонение мифу деструктивно.

Массу патриотов прошлого поколения выкосил «всеобъясняющий» антисемитизм. К тому же им приходилось развиваться под жестким прессингом со стороны либералов. В результате образовались секты, а в них глубокие идеи не заводятся. За время сектантства люди эти стали не вполне вменяемыми: еще бы, столько битв с тенями и топтаний на пустом месте!

Кроме того, есть группа так называемых православных чекистов. Это державники, не разделяющие западнических моделей развития, патриотически настроенные и без застарелых комплексов и параноидальных конспирологических систем. Это люди Путина, здоровые и адекватные кадры. Но и они в области последовательной ответственной патриотической стратегии пока ничего не сделали — не создали ни одного института или интеллектуального фонда.

Попав во власть, православные чекисты были поглощены конкуренцией с «семейными», со старыми чиновниками, друг с другом и ничего не смогли сформулировать. Тем не менее они являются единственной питательной средой (ambience), в которой может появиться полноценная стратегия усиления роли России в международной политике.

Путину необходимы сильные стратегические центры — непосредственно при президенте, при Совете безопасности, ключевых силовых ведомствах и при «Единой России». Потому что сегодня его окружают преимущественно политтехнологи-«разводчики», которые очень хорошо умеют, используя уголовную терминологию, «крутить кино» — писать псевдостратегии. Причем «крутят» они «позорное кино»: фиктивный, бессодержательный, чисто назывной, «пиаровский» патриотизм. Он годится, чтобы усмирить массы, но не способен стимулировать содержательные, стратегические реформы.

Отказаться от такого «кино» — значит сделать серьезнейший политический шаг, учитывая, что россияне любят этот жанр как никакой другой и хотят, чтобы «фильм» был веселым и зрелищным.

Увы, до сих пор этого не произошло, в политике (внешней и внутренней) преобладает конъюнктурная реакция на вызовы, иногда эффективная, иногда не слишком. И потребность в долгосрочной стратегии осознается чрезвычайно медленно. То, что в России нет стратегий, — это, как я уже говорил, исторически закономерно, но очень печально и в определенный момент может привести к катастрофе.

Никакого внятного понимания системных целей, ясной модели рационального decision making (принятия решений. — Ред.) пока нет и в помине. И это главная проблема второго президентского срока Путина. Без ее решения не обойтись. Что показали недавние события в Чечне, гибель Кадырова? Там все было сделано чрезвычайно технологично, но с точки зрения содержания не сделано ничего. Результат — возврат назад с очень плохими стартовыми условиями. Это доказательство ущербности и несостоятельности чисто технологических, «пиар»-патриотических решений.

— Конъюнктурных, а не стратегических?

— Да. Именно конъюнктурный, а не стратегический подход сейчас по-прежнему превалирует. Поэтому теоретически возможные варианты стратегии государства относятся скорее к сфере Idealpolitik. И перечисляя эти варианты, мы, увы, говорим пока об интеллектуальных абстракциях, а не о позициях влиятельных и близких к власти think tanks (фабрик мысли. — Ред.). Что же это за стратегии?

Во-первых, евразийская. Она предполагает активное, а не номинальное, как сейчас, включение в интеграцию на постсоветском пространстве. Тем более что конъюнктура на этом пространстве меняется не в лучшую сторону.

— Усиливается влияние США?

— Да. А также Европы. Но если бы мы интегрировались, Европа приняла бы статус-кво и начала коллективное сближение. Очень здраво и стратегически верно оценивает ситуацию на постсоветском пространстве президент Казахстана Нурсултан Назарбаев. Это светлая личность. Он великолепно видит исторический горизонт, обладает волей, строит большие города в чистом поле, формирует органичную демократическую систему, либерализует экономическое законодательство… Работает по принципу: сказал — сделал, увидел, что сделал не то, — пересмотрел и отменил… Возвышает друзей, подтягивает к вершинам власти умные и пассионарные кадры, эффективно укрощает врагов. Он являет собой пример евразийской политики.

Основная международная концепция евразийства — выстраивание сбалансированной многополярности. Она предполагает поддержку интеграции в Европе и все более растущую европейскую идентичность, дифференцированную по отношению к Америке. Кроме того, стратегия предполагает поддержку интеграции на Востоке — взаимодействие с Индией, Китаем, мусульманскими странами…

При этом должны развиваться и доброжелательные отношения с Америкой как часть системы многополярности. Мы готовы к выполнению многих функций в рамках партнерских отношений с США на территории, на которую можем оказывать влияние. Но при условии сохранения за нами права на геополитический суверенитет.

В соответствии с такой стратегией усиление роли России в мире может быть достигнуто на основе баланса между мощью и демократией: ни колонизация, ни империализм сейчас не пройдут. Нельзя опираться лишь на силу. Но нельзя зависеть и от того, насколько благожелательны к нам западные соседи. Евразийские концепции сегодня активно разрабатываются: проводятся конференции, пишутся книги, диссертации (я был оппонентом на защите 15 диссертаций по данной проблематике).

Вторая концепция менее продуманная и структурированная, в политическом смысле националистическая. Ее можно назвать «Крепость Россия». Она предполагает замкнутость (есть только Россия, остальной мир нас не интересует), унификацию во внутренней политике (без плюрализма для этносов, хотя и без расизма). Такая стратегия предусматривает создание мобилизационного государства. Это ответ на вызовы времени в духе «Бумера», «Бригады», «Брата-2» и т. д. Мол, Россия превыше всего.

Это стратегия националистического эгоизма. Система, формируемая на ее основе, может быть светской, а может быть с теократическими или монархическими элементами. Судя по отдельным высказываниям «силовиков», некоторые из них склоняются к данной идеологии.

— Это чекистский ответ на вызовы?

— Чекизм сложнее. Это, я бы сказал, недалекий, упрощенный чекизм. Популистский проект, импонирующий некоторым «силовикам» с пониженным IQ. Другие же, более интеллектуальные, «силовики» тяготеют к евразийству.

Фактически этими двумя концепциями все и исчерпывается: Путин использует что-то из одной, что-то из другой. Скажем, «Родина» — пример низкопробного национализма. Прокрутили его на выборах, погрозили Тузле и Тбилиси — и оставили до следующего случая.

Есть третья концепция, которая, по сути, является не стратегией, но «разводкой»: принятие патриотических идей на словах, а на деле — осуществление атлантистской политики. Стратегии здесь нет, так как все основано на противоречиях, «пиаре» и лукавстве.

Люди такой политической ориентации выдвигают абсурдный тезис: мы должны принять глобализацию, полностью скопировать Запад, стать его частью, отказаться от самобытности, превратиться в региональный придаток США… и тогда мы усилимся, позаимствуем новые технологии, разовьемся, укрепимся и всех обманем. Да только обмануть этим (и то отчасти) можно наивное российское население с крепкими навыками безответственного мышления. Запад, что называется, слезам не верит, это жесткая интеллектуальная машина. Нас никогда не примут в НАТО как равных и лишь только поймут, что мы играем собственную игру, сразу же исключат. «Крутить кино» там не получится.

Никто, находясь в здравом уме, не станет помогать усилению России, которая столько веков была главной головной болью западных геополитиков. И сейчас, когда мы ослаблены, абсолютно все заинтересованы в том, чтобы усугубить существующее положение, сделать его необратимым.

Увы, адептами концепции псевдопатриотического атлантизма являются многие советники Путина, влиятельные фигуры из его окружения, экспертные и аналитические фонды, обслуживающие президента. Они пытаются выдать за стратегию умело завуалированное патриотической риторикой западничество. Следование ему приведет лишь к дальнейшему ослаблению России. Я помню в одном из выступлений Путин произнес такую фразу, написанную его спичрайтерами: «Мы сторонники многополярного мира и ориентации на США как ведущую мировую державу». Это логическое противоречие: ориентация на США, которые провозгласили однополярность, — одно. Многополярность — нечто противоположное.

Если в конце XIX века русские западники стремились с помощью модернистского инструментария усилить Россию, то нынешние откровенно работают против нее, желая, по сути, ослабить страну, сохраняя антураж силы.

Путину говорят: Владимир Владимирович, Европа все нам простит за наш газ. Но это безответственно. Что-то может и простит, но далеко не все. Свое место в мире надо завоевать. И делать это нужно жестко и последовательно. В противном случае наши позиции еще более ослабнут.

И, наконец, есть четвертая концепция, целью которой является последовательное снижение роли России в мировом сообществе. Ее адептов в окружении президента все меньше и меньше, но в экспертном сообществе еще предостаточно. Они фактически смотрят на Россию «с другого берега». Для них наша страна — некий объект, подлежащий манипуляциям. При Ельцине эта группа «демократов» и «реформаторов» выступала открыто и дерзко. При Путине затаилась.

Наиболее сильны сегодня шифрующиеся под патриотов атлантисты. Евразийцев и сторонников концепции «Крепость Россия» в окружении президента меньше, чем «пиар»-патриотов. Но стратегия последних «паленая», поддельная, она смертельно опасна для страны. Они-то и есть главное препятствие на пути реализации Путиным задач своего второго срока. Чтобы преодолеть это препятствие, президенту нужно стимулировать создание интеллектуальных центров, которые помогут перевести реальные и корректные последовательные стратегии на уровень decision making.

Ранее президент не делал никаких шагов в направлении разработки реалистичной долгосрочной стратегии. Будем считать, что не мог — не давали. Но сейчас уже нельзя сказать, что ему мешают. Он сильно укрепил свои позиции, став, по сути, единственным субъектом российской политики.

Четыре года назад я написал статью «12 подвигов Путина», где выделил шесть подвигов, которые он совершил, и шесть, которые ему предстоит совершить. Среди первых — остановка распада Российской Федерации на Кавказе, укрощение губернаторов, олигархов, медийной фронды и т. д. Седьмым подвигом я назвал закрепление, содержательное наполнение предыдущих шести достижений. И этот подвиг Путин не совершил до сих пор, а кое в чем уже наблюдается и откат…

Если не произойдет развития и углубления начатого Владимиром Путиным еще четыре года назад, если не будет совершен седьмой подвиг, все проблемы, имевшие место в 2000 году, накроют страну с новой силой.