РУССКИЙ ЛЕВ


София БЕР-ТАМОЕВА

Мария Денисовна, урожденная Давыдова, в первом браке Каховская, во втором — Ермолова, была дамой крепкого телосложения, доброго здоровья и недюжинной воли, и все же, производя на свет сына 24 мая 1777 года, ей непросто было сдержаться, чтобы не огласить криком всю Пречистенку. Ребенок родился такой большой, что казалось, будто ему уже несколько месяцев. «Богатырь! — остался доволен Петр Алексеевич Ермолов. — И голова большая, круглая, значит, ума много. Назовем его Алешей — в переводе с греческого ”защитник”, в честь деда, да и третьего дня был праздник святителя Алексия…»

Ермоловы владели небольшим селом Лукьянчиково Мценского уезда Орловской губернии, но большей частью жили в Москве и Петербурге. Петр Алексеевич, человек умный и деловой, служил помощником генерал-прокурора Самойлова.

Мария Денисовна тоже была женщиной незаурядной. По свидетельству современников, она имела «редкие способности, остроту ума и при случае язвительную резкость возражений», которые и передала двум своим сыновьям: Александру Каховскому — от первого брака и Алексею Ермолову — от второго. До глубокой старости она слыла в обществе грозой гордецов, взяточников, пролаз и дураков всех мастей.

В характере Алексея рано проявились отцовские и материнские черты: чувство собственного достоинства, независимость и вместе с тем скромность. Отец одарил его серьезным и деловым складом характера, а мать — ясным умом и острым языком — качествами, которые принесли ему со временем не только широкую известность, но и немало бед.

Алеша рос крепким, плечистым, был выше сверстников на голову, имел необыкновенно сильный голос. В играх и мальчишеских драках всегда выходил победителем, при этом отличался живым, веселым и незлобивым нравом.

Когда мальчику исполнилось семь лет, отец определил его в Благородный пансион при Московском университете. Алексей в одинаковой мере интересовался как естественными науками, так и языками, живыми и мертвыми, однако особенных успехов он достиг в изучении всеобщей арифметики и геометрии, или, как тогда называли этот предмет, искусства землемерия.

В девять лет по тогдашнему обычаю Алексея записали в гвардию, а в 15, когда он уже имел чин капитана гвардии, его зачислили в Нижегородский драгунский полк, стоявший на Кавказе. Правда, числился он там лишь формально: Алексей остался в Петербурге — Петр Алексеевич выхлопотал сыну должность адъютанта при генерал-прокуроре Самойлове.

Юный Ермолов тяготился чиновничьей службой. Все возрастающий интерес к военным наукам привел его в Шляхетский артиллерийский корпус, лучше других тогдашних учебных заведений технически оснащенный. В 1793 году он блестяще выдержал экзамен, причем настолько, что его, 16-летнего мальчишку, оставили преподавателем в корпусе. Но очень скоро подавление польского восстания войсками под командованием Александра Васильевича Суворова побудили Алексея перевестись в действующую армию. Во время штурма предместья Варшавы в составе корпуса генерала Дерфельдена храбрый юноша обратил на себя внимание Суворова, вручившего ему орден Святого Георгия IV степени.

Польский поход оказался первым в боевой биографии Ермолова. Отправленный вскоре в Италию, он вместе с австрийской армией участвовал в кампании против французов, а по возвращении в Россию получил назначение в корпус графа Зубова, шедший в Персию. Тогда-то Ермолов и познакомился с Кавказом, глубоко заинтересовался его судьбой и полюбил этот край. Увидел он также недостатки управления краем и кавказской политики в целом. Вот с тех пор его, по-видимому, не покидала мечта стать правителем Кавказского края.

Ермолову было только 19 лет, а он уже имел Владимирский крест за Персидский поход и чин подполковника. Но тут вступил на престол Павел I, и судьба молодого офицера круто изменилась. Нелюбимый сын Екатерины II всю жизнь чувствовал себя несправедливо обиженным матерью и, став российским самодержцем в возрасте 42 лет, стремился искоренить обычаи, существовавшие при покойной императрице. Начал Павел I с того, что навел порядок в финансах, освободил политических узников, прекратил подготовку к войне с Францией, ограничил самоуправление дворян, запретил продавать дворовых и крестьян без земли, а закончил тем, что с жестокостью, почти патологической, принялся вводить ненавистные всем прусские правила. Без видимой причины он низвергал талантливых людей и возносил случайных. Началась бесконечная кадровая чехарда.

Преобразования, осуществляемые императором, вызвали сильное недовольство офицеров армейских полков, квартировавших в Смоленской губернии. Особенно возмутила их опала, постигшая всеми любимого фельдмаршала Суворова. О кружке недовольных стало известно, было назначено следствие. Среди неблагонадежных офицеров оказался брат Ермолова Александр Каховский, а письма, найденные у него, компрометировали и Алексея.

28 ноября 1798 года молодой подполковник Алексей Ермолов был арестован, но в тот же день последовал приказ Павла I о прекращении дела. Однако спустя две недели Ермолов получил предписание ехать в Петербург — император пожелал с ним встретиться. По прибытии в Царское Село его вновь арестовали, подвергли допросу и препроводили в Петропавловскую крепость, где заперли в самый зловещий каземат, находившийся под водой, в Алексеевском равелине. Даже крысы не могли проникнуть в этот каменный мешок, над которым нависла толща невской воды. Ермолову не полагалось иметь даже имени, его называли «преступник номер девять».

Через несколько месяцев арестанта передали костромскому губернатору Николаю Ивановичу Кочетову для дальнейшей отсылки на вечное поселение в Макарьевские леса. Но Кочетов проникся сочувствием к молодому человеку и написал в Петербург, что для лучшего наблюдения за присланным государственным преступником он предпочел бы оставить его в Костроме. Это распоряжение было одобрено императором, и Ермолов поселился в доме губернского прокурора.

В ссылке Алексей не тратил времени зря: он изучал латынь, читал Цезаря и других великих полководцев. Гуляя подолгу в окрестных лесах, размышлял о превратностях жизни. Больше всего его огорчало, что он пропустил великий Италийский поход Суворова.

Судьба Ермолова в очередной раз круто переменилась в ночь на 12 марта 1801 года, когда полсотни заговорщиков ворвались в Михайловский замок — резиденцию Павла I. После убийства императора на трон взошел его старший сын — Александр I, уже на другой день даровавший свободу всем политическим узникам.

СЛУГА ЦАРЮ, ОТЕЦ СОЛДАТАМ

Из Костромы Ермолов вернулся другим человеком. Арест, заточение и ссылка оказали сильное влияние на его личность. Жестокий урок научил его быть осторожным. С той поры и до самой смерти Алексей Петрович нерушимо соблюдал правило: не хранить никаких бумаг. По почте он отсылал лишь совершенно безобидные письма, а более ответственную переписку вел исключительно через особо доверенных людей. И только самым близким — отцу и Денису Давыдову, приходившемуся ему кузеном, доверял уничтожение своих писем. От остальных же требовал возвращать их, после чего сжигал собственноручно, причем вел точный учет отправленной корреспонденции.

По возвращении из ссылки Ермолов с трудом получил роту конной артиллерии. Самолюбие его страдало: многие из товарищей и сверстников уже далеко продвинулись по службе. Дело в том, что молодой подполковник очень не нравился своими язвительными шутками инспектору всей артиллерии графу Алексею Андреевичу Аракчееву, фавориту Павла I, а теперь и Александра I. Тот вечно искал случая придраться к Ермолову, но было не к чему: у офицеров и солдат бодрый вид, румяные лица, материальная часть и амуниция в порядке. Раз на осмотре войск Аракчеев заявил, что лошади выглядят усталыми. «Жаль, ваше сиятельство, — почтительно ответил ему на это Ермолов, — что в артиллерии репутация офицера часто зависит от скотов».

А тем временем обстановка в Европе обострялась. Россия вступила в антинаполеоновскую коалицию. В кампании 1805 года Ермолов своими блистательными подвигами заслужил дружбу князя Петра Ивановича Багратиона, а за Аустерлицкое сражение был наконец произведен в полковники. Да и то лишь потому, что Михаил Илларионович Кутузов выразил удивление: почему боевой офицер, имеющий два знака отличия еще со времен Екатерины II, девять лет ходит в подполковниках?

А затем последовали многочисленные заслуженные награды. Известность, приобретенная Ермоловым в те годы, была огромной. Одно его имя производило магическое действие в войсках. Он пользовался у солдат необычайной популярностью и воплощал собой образ идеального командира: всегда при сабле, спит на плаще, а не в пуховой постели, встает с рассветом, делит с солдатами их простую пищу. И к тому же храбр, умен и бережет каждую каплю солдатской крови.

В тяжелейшие минуты боя, как только на позициях появлялась его колоссальная фигура, все тут же приободрялись, поскольку твердо верили, что с «батюшкой Алексеем Петровичем» не пропадут. «Потомки будут вправе думать, — писал Денис Давыдов, — что то если не вымышлено, то, по крайней мере, весьма преувеличено, а между тем самые враги его, бывшие не раз свидетелями необыкновенной любви и преданности, питаемых к нему войсками, не могут отрицать этого обстоятельства».

Произведенный по окончании войны с революционной Францией в генерал-майоры, Ермолов получил в командование гвардейскую артиллерийскую бригаду, а через некоторое время по личному выбору царя стал начальником гвардейской пехотной дивизии. Благодаря высокому посту и вниманию императора Ермолов нажил много врагов, завидовавших его возвышению, тем более он не скрывал, что является противником влиятельной «немецкой партии».

Между тем наступил 1812 год, когда для спасения Отечества потребовались силы, ум и энергия лучших людей России. Вопреки желанию Аракчеева Ермолов был назначен начальником главного штаба армии Михаила Богдановича Барклая де Толли. Своими распоряжениями он не раз спасал войска от опасности. В частных письмах Александру I Алексей Петрович сообщал о положении дел и настоятельно просил назначить одного общего главнокомандующего.

С назначением Кутузова Ермолова используют во всех трудных ситуациях: и под Бородином, где он буквально вырвал из рук французов батарею Раевского (там генерал-майора ранило картечью в шею), и под Тарутином, и под Малоярославцем, и под Вязьмой, и под Красным.

Однажды Кутузов, окруженный штабными офицерами, увидел, как мимо на боевом коне стремительно проскакал Ермолов. Фельдмаршал, указывая на него окружающим, сказал: «Он рожден командовать армиями».

В генерал-лейтенанты Ермолов был произведен за сражение под Заболотьем, близ Смоленска. Чудеса храбрости и командирского таланта он проявил в битве под Бауценом и Кульмом. Войну с Наполеоном Ермолов блистательно закончил под стенами Парижа, командуя при его взятии русской и прусской гвардией.

По низложении Наполеона легендарному офицеру предрекали пост военного министра. Даже Аракчеев при всей своей неприязни к нему сказал однажды Александру I: «Армия наша, изнуренная продолжительными войнами, нуждается в хорошем военном министре… Назначение Ермолова было бы для многих весьма неприятно, потому что он начнет с того, что перегрызется со всеми, но его деятельность, ум, твердость характера, бескорыстие и бережливость вполне бы его оправдали».

Однако император знал о заветном желании генерал-лейтенанта и уготовил ему другое будущее. По высочайшему повелению 24 мая 1816 года Алексей Петрович Ермолов был назначен главнокомандующим в Грузию, а вместе с тем и чрезвычайным послом в Персию. На 39-м году жизни он стал самостоятельным правителем обширного края с почти неограниченными полномочиями.

ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ МИССИЯ

В 1816 году Ермолов в простой рогожной кибитке въехал в Тифлис, но пробыл там недолго: он направлялся в Персию, чтобы прежде всего обезопасить границу с этим беспокойным соседом.

Сложность миссии Ермолова заключалась в том, что персы добивались возвращения им ряда причерноморских областей, а Александр I не слишком дорожил территориальными приобретениями в Закавказье. Ради сохранения мира он готов был пойти на уступки и даже дал понять это персидскому посланнику на переговорах в Петербурге.

Однако Ермолов знал Восток лучше царя. Будучи убежден в неизбежности войны с Персией и Турцией, он понимал, что отданные территории рано или поздно придется возвращать дорогой ценой. Ермолов убеждал императора сохранить земли. «Если воля Вашего Величества неотвратима, — писал он, — то прошу прислать мне преемника для приведения ее в исполнение». Александр I внял голосу патриота и отменил уже сделанное распоряжение.

Ермолов ехал неспешно. Зная любовь персов к церемониям и помпезности, он придал процессии такую пышность, что, случись это в Европе, ее бы сочли шутовским маскарадом. В составе многочисленной свиты были советники, секретари, адъютанты, переводчики, доктора, живописцы, музыканты, мастеровые, прислуга и разряженный в красные мундиры казачий конвой. Кроме того, Ермолов приказал распустить слух, будто он происходит из рода Чингисхана. И вот уже далеко впереди него неслась молва о могучем и страшном русском великане с черными усами и громоподобным голосом, о непобедимом воине, в жилах которого течет кровь Чингисхана, покорителя вселенной.

19 мая посольство достигло Тебриза — местопребывания Аббаса-Мирзы, третьего сына шаха и его официального наследника. Ярый противник России, Аббас-Мирза фактически управлял страной и формировал армию для новой войны, в чем ему деятельно помогали англичане.

Отправляя Ермолова в Персию, Александр I просил его не дразнить хозяев и соблюдать восточный этикет, но посол решил, что будет выполнять лишь те условия, которые не унизят достоинства подданных России. Перед встречей с шахом и его сыновьями всем без исключения предписывалось снимать обувь и надевать красные чулки. Ермолов категорически отказался подвергнуть себя подобному унижению. В результате Аббас-Мирза принял его во дворе, под портретом своего отца.

На каждом шагу местные чиновники стремились показать гордость и неуступчивость, но Ермолов не давал им спуску. Он строго следил за тем, чтобы к России и ее посольству относились уважительно. Узнав, что некий французский полковник, состоящий на персидской службе, ударил саблей двух русских музыкантов, Ермолов потребовал строго наказать его. Персы обещали, но ничего не сделали. Тогда Ермолов велел поймать обидчика и высечь розгами. После этого Аббас-Мирза вынужден был уволить француза со службы и выслать из страны.

В начале июля посольство оказалось в Султаниэ, где намечалась встреча с Фетх-Али-шахом. Чрезвычайного посла принял министр Мирза-Абдул-Вахаб, уполномоченный вести предварительные переговоры. Министр твердил, что без возвращения причерноморских областей невозможно сохранить дружбу двух стран и что Фетх-Али-шах будет оскорблен отказом, а также напомнил, как русский государь, отпуская персидского посла из Петербурга, обнадежил его. Ермолов во всю мощь своего голоса возражал ему, не скупясь на туманные обещания, лесть и угрозы. Он решительно заявлял, что ценой дружбы России и Персии не может быть уступка территорий, что при желании Персия способна извлечь множество других выгод из расположения российского государя. Причем гневные тирады с обеих сторон перемежались горячими приветствиями и заверениями в вечной дружбе.

Ермолова, разумеется, пытались подкупить. Несколько раз ему преподносили в качестве подарка перстни с драгоценными камнями и редкой красоты жемчуг. Персы убеждали, что таков обычай и ни французский, ни английский посланники никогда не отказывались от презентов, но Ермолов оставался тверд и неподкупен.

Дипломат из боевого офицера получился великолепный. Чтобы расположить к себе престарелого верховного визиря, Алексей Петрович всячески превозносил его редкие достоинства, просил во всем наставлений и даже в знак необыкновенной привязанности называл отцом. Ермолову удалось также заслужить доверие старшего сына Фетх-Али-шаха — Махмеда-Али, который управлял Курдистаном и чьей матерью была христианка. Русский посол восхвалял Махмеда-Али и его войско, намекая на то, что тот имеет больше прав на престол, чем Аббас-Мирза…

Наконец 3 августа 1817 года посольство представили шаху. Русский генерал вошел в диван-хан в своей обуви, а не в красных чулках. Да и мог ли иначе поступить потомок Чингисхана?

Во время переговоров с Фетх-Али-шахом Ермолов перещеголял в искусстве лести самих персов. Представляя членов посольства, он, указав на одного географа и путешественника, сказал: «Вот это капитан, приближенный императора, который три года ездил по свету и не был доволен, пока не удостоился чести увидеть Ваше Величество!» «Теперь он все видел», — важно отвечал шах. Фетх-Али отнесся к Ермолову весьма благосклонно, а когда ему преподнесли богатые дары из Петербурга, как будто даже забыл о цели переговоров.

16 августа Ермолов получил бумагу, где говорилось, что шах дружбу с русским государем предпочитает пользе, которую мог бы получить от обретения земель. Впоследствии, делясь впечатлениями о переговорах, Ермолов писал: «Могу сказать по справедливости, надул важно…»

Вскоре чрезвычайный посол покинул Персию, до глубины души потрясенный зрелищем безграничного произвола и деспотизма, царящего здесь. Воспитанный на идеях русского вольномыслия, сам никогда не ронявший человеческого достоинства перед любым начальством и даже перед царем, он был возмущен всеобщим угодничеством и раболепием — качествами, являвшимися непременным условием существования при восточном дворе.

8 февраля 1818 года за успешное выполнение возложенной на него дипломатической миссии Ермолова произвели в генералы от инфантерии.

«СМИРИСЬ, КАВКАЗ: ИДЕТ ЕРМОЛОВ!»

Алексей Петрович вернулся на Кавказ, где ему предстояло решить задачи посложнее, чем в Персии. Здесь проливались реки русской крови. Терские станицы и находящиеся за ними русские поселения служили объектами кровавых набегов и пребывали в непрекращающейся осаде. Выйти за ворота укреплений уже значило рисковать свободой и жизнью. Похищение мужчин, женщин и детей для выкупа или продажи на невольничьих рынках стало обычным делом. Население и войска находились в постоянном напряжении, о мирном развитии края не могло быть и речи.

В Закавказье дела также шли плохо. Наиболее ненадежными тут считались Ширванское, Шекинское и Карабахское ханства, те самые, которые хотела заполучить Персия. Входя в состав России на правах автономий, они продолжали быть послушным орудием враждебной персидской политики. Несмотря на недавние договоренности, Персия не теряла надежды рано или поздно присоединить к себе эти обширные территории и всеми способами стремилась поддерживать здесь свое влияние.

Ермолов не мог допустить далее такого двусмысленного положения, грозившего постоянными мятежами. У него возник план упразднения ханств, и он, по выражению римского императора Августа, «медленно спеша», осуществил его. В течение пяти лет, то терпеливо выжидая, то молниеносно действуя, Алексею Петровичу удалось бескровно и полностью присоединить к России все три ханства, придав им статус областей и введя новое административное управление.

Обезопасив южные и юго-восточные границы Закавказья, Ермолов одновременно продолжал активные действия по усмирению воинственных горских племен, совершавших опустошительные набеги на соседние земли. Персидские, турецкие, а также французские и английские агенты смогли настроить против русских часть населения Кавказа. Российское правительство, в свою очередь, пыталось задобрить горцев подачками и подарками. На выкуп пленных военным министерством была выделена довольно крупная сумма. Главы даже самых маленьких горных селений получали из казны жалованье за спокойствие, которое, разумеется, и не думали соблюдать. Мятежные горцы воспринимали действия правительства как малодушие. Воспитанные на строгом соблюдении обычая воздаяния и мести, они считали любые уступки непростительной слабостью.

Ермолов тоже поначалу верил, что ему удастся договориться с горскими народами цивилизованно, но довольно скоро убедился в обратном. Он писал Денису Давыдову, что жестокость здешних нравов нельзя укротить мягкосердием и потому вынужден придерживаться «азиатских» обычаев. Учитывая фанатизм горских племен, необузданное своеволие и особенности их психологии (только сильный достоин уважения), новый правитель решил, что установить мирные отношения при существующих условиях невозможно. Требовалось дать почувствовать мощь Российского государства, заставить уважать закон. А этого можно было добиться лишь силой, ибо на Кавказе считаются только с подобным аргументом. Так родился известный принцип Ермолова: не спускать ни одного грабежа, не оставлять безнаказанным ни одного набега.

Сложнее всего дела обстояли в Чечне. Внимательно изучив предысторию этой острой проблемы, кавказский наместник пришел к выводу, что одним из главных зол являются так называемые мирные чеченцы, обитающие между реками Сунжей и Тереком. Ермолов выяснил, что впервые чеченские поселенцы появились здесь только в 1783 году.

Жившие до того в вассальной зависимости от кумыкских князей, они сбросили с себя это иго и просили позволения переселиться на равнину, обязуясь служить Российской империи, составив передовые посты Терской линии. Русское правительство удовлетворило просьбу. Весь правый берег Терека, издавна принадлежавший казакам, был отдан под поселения чеченцев, которые обещания своего охранять границу, конечно, не сдержали. Их аулы служили убежищем для разбойников, здесь находили радушный прием преступники всех мастей. Ермолов считал необходимым вернуть казакам их древние затеречные владения.

В 1818 году Ермолов оттеснил чеченцев за реку Сунжу и отдал приказ прорубить в лесах обширные просеки, чтобы его отряды смогли подойти к чеченским поселениям. Лесные дебри, откуда совершались набеги, стали доступны русским солдатам. В наиболее стратегически важных местах началось возведение крепостей. Первая такая крепость — Грозная появилась в 1818 году в низовьях Сунжи.

С неумолимой последовательностью, планомерно двигался Ермолов и на другие воинственные племена, добиваясь их повиновения. Являя собой пример неустрашимой личной храбрости, он производил огромное впечатление и на горцев, умевших ценить мужскую доблесть. «На небе — Аллах, здесь — Ермолай!» — говорили они.

Однако в столице события на Кавказе воспринимались иначе. Царь и его окружение никак не могли взять в толк, отчего там не прекращается разбой и к чему приведут наступательные действия войск. Европейские понятия о войне, которыми руководствовался Александр I, шли вразрез с крутыми мерами Ермолова. Император, требовавший гуманного обращения с горцами, не понимал, что любая уступка может обернуться еще большим кровопролитием.

Однако даже наказывая противников, Ермолов стремился всегда оставаться справедливым. Недаром его имя внушало на Кавказе не только страх, но и неподдельное уважение. Всякий раз он глубоко вникал в суть дела, руководствуясь прежде всего государственными интересами России. Ермолов умел карать, однако умел и миловать. Своим командирам он предписывал: «Не защищающегося или, паче того, бросающего оружие щадить непременно…» Главнокомандующий требовал соблюдения строгого порядка в войсках. Сам он не пил ни водки, ни вина и сурово карал за пьянство и азартные игры.

Деятельность Ермолова на Кавказе не сводилась только к военным операциям. Об этом свидетельствуют многочисленные документы, собранные позднее Кавказской археографической комиссией. Он занимался благоустройством земель, приобщением населявших их народов к цивилизованному образу жизни, достижениям европейской культуры, техническому прогрессу. Можно лишь удивляться, как, будучи обремененным и внешнеполитическими проблемами, и подготовкой к отражению агрессии Ирана и Турции, и подавлением мятежей, генерал находил время для созидательной и мирной работы.

Разведка и добыча полезных ископаемых, создание первых промышленных предприятий, прокладка дорог и постройка мостов, разработка местного законодательства, развитие сельского хозяйства, учреждение почтового сообщения, оживление законной торговли, строительство лечебниц при источниках минеральных вод, открытие светских учебных заведений, организация местной периодической печати — всем этим занимался Ермолов. И оставил о себе память как о государственном деятеле, трудами которого было начато осуществление прогрессивных нововведений на Северном Кавказе и в Закавказье.

Личная жизнь Алексея Петровича тоже связана с Кавказом. Не решаясь из-за своей кочевой жизни на церковный христианский брак, он был два раза женат в строгом соответствии с обычаями местного населения. Первая жена, Сюйда, родила ему сына Виктора, а вторая, Тотай, — двух сыновей, Севера и Клавдия, и дочь Софью. Впоследствии император Александр II повелел признать детей Ермолова законными. Все его сыновья пошли по стопам отца: окончив артиллерийское училище, были произведены в офицеры и безупречно служили в русской армии.

ПРОРОЧЕСТВО, КОТОРОЕ СБЫЛОСЬ

19 июля 1826 года, нарушив мирный договор, персидская армия вторглась в пределы Закавказья, а менее чем через месяц недавно вступивший на российский престол Николай I отозвал Ермолова с Кавказа. На его место он назначил Ивана Федоровича Паскевича. Желая избежать проводов, грозный главнокомандующий выехал из Тифлиса ночью, в той же простой рогожной кибитке, в которой прибыл сюда десять лет назад.

Ермолов сошел с политической сцены, когда ему не было и 50 лет, в самом расцвете сил. К своему новому положению он относился не без горечи, но с изрядной долей иронии. Поселившись в орловском имении отца, он начал создавать себе новый быт с новыми интересами. Утешением его стала обширная отцовская библиотека. Кроме того, отставной генерал увлекся переплетным делом и скоро достиг в этом значительного мастерства. Старые друзья тоже старались, как могли, скрасить его жизнь: почти каждый день в Лукьянчиково приходила почта.

В 1829 году, по дороге из Москвы в Арзрум, сделав лишних 200 верст, Ермолова навестил Пушкин. «Огромные серые глаза, седые волосы дыбом — голова тигра на геркулесовом торсе… Когда же он задумывается или хмурится, то становится прекрасен…» Пушкин, как и многие другие поэты, посвящал ему свои вдохновенные стихи.

Жил Ермолов скромно, потому что никогда не принимал от Александра I денег, которые тот предлагал ему в качестве награды за верную службу. Впоследствии Николай I, узнав о бедственном положении бывшего кавказского наместника, назначил ему пенсию в 30 тыс. руб. в год. В 1831 году, после смерти отца, Алексей Петрович продал имение и переехал в Москву. Поселился он в деревянном семиоконном домике на Арбате.

В один из своих приездов в Москву Николай I встретился с Ермоловым. «Я хочу, — сказал он, — собрать всех вас, стариков, около себя и беречь, как старые знамена». Легендарного покорителя Кавказа пригласили в Петербург для участия в Государственном совете. Но его участие оказалось чисто формальным, и вскоре он вернулся в Москву.

На склоне лет Ермолов был окружен славой и почетом. В день открытия памятника на Кульмском поле (Пруссия) царь прислал ему орден Святого апостола Андрея Первозванного — высшую награду, которой генерал до сих пор не имел. Все, служившие на Кавказе, проезжая через Москву, заходили поклониться «батюшке Алексею Петровичу». Во время Крымской войны москвичи единодушно выбрали Ермолова начальником ополчения. Даже бывшие враги отдавали ему дань уважения. Когда Шамиля, привезенного в Москву, спросили, чего он желает, тот ответил, что хочет видеть Ермолова. Причем особое уважение к российскому генералу он выказывал и во время боевых действий и даже велел пощадить аулы, в которых жили родственники его жен.

Последние дни героя прошли в Москве. Скончался он на 85-м году жизни, сидя в своем любимом кресле за рабочим столом. С его смертью связана таинственная и мистическая история.

Незадолго до того Ермолов рассказал близким загадочный случай, произошедший с ним, когда он, еще подполковник, был командирован в уездный город Т. Квартира, которую он занимал с писарем и денщиком, состояла из двух комнат. Как-то ночью Алексей Петрович сидел за столом и писал. Вдруг послышался шорох. По