Игорь БУНИН: «СЕЙЧАС ОПРЕДЕЛЯЮЩИМ СТАНОВИТСЯ ФАКТОР НАДЕЖДЫ»


Беседу ведет Агунда Алборова

Директора Центра политических технологий Игоря Бунина мы попросили ответить на тот же круг вопросов, что и Георгия Сатарова.

— Игорь Михайлович, возможно ли достижение сколько-нибудь существенных политических результатов на президентских выборах Сергеем Глазьевым и Ириной Хакамадой? Или их участие следует рассматривать как PR-акцию?

— Для Сергея Глазьева участие в выборах — «раскрутка» на будущее, стремление завоевать плацдарм перед избирательной кампанией 2008 года. Ему необходимо закрепиться в элите российской политики, а для этого нужно опередить кандидата от КПРФ Николая Харитонова и выйти на второе место.

Что же касается Ирины Хакамады, то перед ней стоит задача не столько создания плацдарма, сколько политического выживания. Равно как и перед всем либеральным флангом партийного спектра в его нынешнем составе.

— Возможно ли, с вашей точки зрения, эффективное выступление антипутинских сил на выборах? Какие задачи они ставят и каких результатов смогут достичь?

— Говорить о мало-мальски значимых антипутинских силах в нынешней России нельзя. Такие силы обречены на маргинализацию, причем в большей степени не из-за позиции власти, а из-за того, что они совершенно не воспринимаются избирателями. Отсюда и отсутствие шансов у Ивана Рыбкина — протеже Бориса Березовского. Основных же конкурентов действующего президента скорее можно назвать «непутинскими» кандидатами, которые будут критиковать Владимира Путина по отдельным вопросам. Даже коммунисты, причисляющие себя к оппозиции, выдвинули в качестве кандидата Харитонова — одного из самых умеренных по отношению к Кремлю левых политиков.

— В какой мере в предвыборной повестке будет присутствовать антиолигархический вопрос?

— Для избирательной кампании Путина антиолигархическая тема при всей ее важности будет носить фоновый характер. Самим фактом ареста Михаила Ходорковского президент уже показал избирателям, что готов противостоять политическому влиянию крупного бизнеса. Поэтому основное внимание он уделит социальной тематике: проблемам жилищного строительства и ипотеки, образования, здравоохранения и т. д. А вот другие кандидаты эту тему раскручивать будут, просто чтобы заработать политические очки. Это и Глазьев, и жириновец Малышкин, и, быть может, Харитонов.

— Нынешний «союз единороссов и беспартийных» в отношении Путина и путинского курса — явление временное, как высокие цены на нефть? Или это новая реальность, в которой предстоит жить в течение длительного периода?

— Феномен путинского большинства — сочетание многих факторов: и безальтернативности президента, и надежд на будущее, и общей стабилизации политико-экономической ситуации. Сейчас определяющим становится фактор надежды. Избиратель готов не просто продлить кредит доверия, выданный Путину четыре года назад. Он согласен на то, чтобы президент получил все возможные рычаги для реализации своей политики. Отсюда и поддержка населением полного и безусловного контроля Кремля над парламентом.

Однако взамен избиратель ждет не просто стабильности, а улучшения — пусть не сегодня, но завтра — собственного жизненного уровня. Он хочет иметь свою часть выгод от экономического роста. И если власть сможет ему это обеспечить, то она сохранит кредит доверия.

— Каковы перспективы формирования в нашей стране этакой японской политической системы, когда существует одна партия, фракции которой борются друг с другом за избрание своего кандидата на пост главы государства, и затем этот кандидат утверждается посредством некоего плебисцита?

— Описанная вами система более похожа не на японскую, а на мексиканскую образца 30—80-х годов ХХ века. В Японии лидера все же утверждали не на всенародных выборах, носивших фактически плебисцитарный характер, а в куда более узком кругу — на заседаниях парламента.

Однако и в Японии, и в Мексике «доминантные» партии рождались в совершенно иной ситуации, чем та, которая сейчас имеет место в России. Для японской истории последних полутора веков вообще свойственна олигархическая система, коллективное руководство. В этой стране после свержения власти сегунов в результате так называемой реставрации Мэйдзи никогда не было сильного единоличного лидера.

В Мексике Институционно-революционная партия родилась в огне революции, направленной против авторитарного режима Порфирио Диаса, правившего три десятка лет и полностью дискредитировавшего саму идею сильного человека во главе страны. Поэтому и там имело место коллективное руководство, своего рода «новая олигархия», состоявшая из победивших революционных генералов.

Что же касается России, то здесь можно говорить о «партии Путина», а не об олигархическом варианте партстроительства. Поэтому было бы по меньшей мере преждевременно рассуждать о том, что эта партия выйдет за пределы своей нынешней роли.

— В какой мере выборы-2004 определяют выборы-2008? Каковы перспективы формальных (смена первого лица государства) и содержательных изменений на политическом олимпе в 2008 году?

— Кремль сейчас заинтересован в том, чтобы не только выборы-2004, но и следующие за ними проходили в «управляемом» режиме. Отсюда и крайне жесткое отношение к попыткам создания политико-экономических автономных структур, которые хотя бы потенциально имеют возможность развернуться к 2008 году («дело ЮКОСа» стоит рассматривать и в этом контексте), и сохранение доминирования в электронных СМИ.

Для Кремля важно удержать устойчивый политический режим при любом развитии экономической ситуации. В отношении же ситуации с первым лицом государства могут быть разные варианты — от внесения поправок в Конституцию РФ (например, о третьем сроке для президента) до определения преемника Путина, но не элитой, а самим президентом.

— Насколько реформа политической системы, очередной этап которой (однопартийность, полная ликвидация конкуренции на президентских выборах) происходит на наших глазах, связана с задачами укрепления власти ради власти, а насколько — с задачами модернизации страны?

— Эти задачи сейчас стоит воспринимать во взаимосвязи, учитывая исторический опыт. Вспомним хотя бы хрестоматийное правление Наполеона, который модернизировал Францию, но при этом обеспечил защиту своей власти от любых посягательств со стороны законодательных органов, чье влияние было резко ослаблено по сравнению с эпохой Директории. Или, например, Ататюрк. Он реализовал масштабный проект европеизации Турции и в то же время лично определял, кто из его соратников будет «избран» в парламент, а кому стоит прекратить заниматься политикой.

Можно сказать, что нынешняя российская власть обладает потенциалом для эволюции как в сторону постепенной плюрализации, развития институтов гражданского общества, так и в сторону «закручивания гаек», которого требует часть избирателей, проигравшая в ходе реформ 90-х годов и мечтающая о реванше.

— Каковы, на ваш взгляд, достоинства и недостатки сложившейся в России полуавторитарной системы: с точки зрения укрепления государственности, усиления влияния в ближнем и дальнем зарубежье, модернизации экономики, развития гражданского общества?

— Нынешняя система легитимна с точки зрения абсолютного большинства граждан, как из наиболее успешных социальных групп, так и из аутсайдеров (в отличие от правления Бориса Ельцина, которого не признавала «своим» президентом значительная часть россиян). С ней связываются не только стабилизация политико-экономической ситуации, но и надежды на будущее.

Кроме того, после поражения либералов стало ясно, что реальная оппозиция этой системе (пусть не антипутинская, однако критикующая президента) находится сейчас слева, со стороны тех, кто хотел бы не просто корректировки курса 90-х годов, а слома всей созданной тогда конструкции — и в политике, и в экономике. Парадокс, но в случае более демократичного, например, раздела комитетов в Думе, в ней усилились бы позиции не реформаторов, а антиреформаторских и, по существу, реваншистских сил — глазьевцев, зюгановцев. Да и в самой власти, несмотря на усиливающийся моноцентризм, нет единства по поводу, скажем, пределов жесткости по отношению к бизнесу и к старым элитам.

Пожалуй, один из основных недостатков системы состоит как раз в том, что обществу не могут внятно объяснить новые правила игры, которые предлагает власть. Второй, еще более серьезный недостаток заключается в противоречии между проводимой модернизацией и усилением влияния и активности антимодернизаторских по своей сути сил, используемых властью для борьбы с олигархами. Однако, судя, в частности, по высказываниям заместителя генпрокурора Колесникова, сами эти силы не воспринимают себя лишь в качестве «инструмента» — у них есть своя идеология, смыкающаяся с основными позициями тех же левых реваншистов.

При этом надо понимать, что в случае усиления авторитарных тенденций мы можем оказаться на обочине современного мира. Также можно будет забыть о реальной интеграции в Европу — с авторитарными режимами страны с демократическим строем будут сосуществовать и даже торговать (как это было и при Брежневе), но не более того. «Друзьями» же для подобных режимов являются лишь международные изгои типа Ким Чен Ира.

Есть основания полагать, что Владимир Путин не хочет довольствоваться такой ролью России, а предпочитает видеть ее органичной частью «восьмерки» индустриально развитых государств.